— Ами. Не увиливай. Пятнадцать дней на дикой планете. Ты и адмирал Тар-Эн. Без связи. Без командования...

Она многозначительно замолчала, ожидая признаний.

Я посмотрела на нее и вдруг, с пугающей, звенящей ясностью осознала, насколько огромная пропасть теперь лежит между мной и остальным экипажем. Они видели приключение. Романтику. Сюжет для корабельных сплетен. Загадочный адмирал и дерзкая землянка одни во вселенной. Но они не видели, как он задыхался от лихорадки в грязной пещере. Они не чувствовали запаха горелой плоти и серной грязи. Они не понимали, каково это — делить глоток горькой воды из камня, зная, что он может оказаться последним. То, что произошло между нами на Вереске, не было красивым романом. Это было срастанием двух душ на фоне абсолютного отчаяния.

— Мы выживали, Лиори, — тихо, очень серьезно ответила я. — Просто выживали. И я не хочу это обсуждать.

Она осеклась, заметив мое изменившееся лицо, и впервые на моей памяти не стала давить.

Я ждала его. Каждую секунду, каждый час, когда пневматические двери палаты издавали тихий «ш-ш-ш», мое сердце пропускало удар, а глаза инстинктивно искали высокий силуэт с серебристой кожей. Но он не приходил. Хшери проговорился, что адмирал покинул хирургический бокс еще на вторые сутки, наотрез отказавшись от постельного режима. Он был на мостике. Он руководил ремонтом крейсера, принимал рапорты от Данверса, планировал маршрут возвращения на базу. Он был где угодно, только не здесь.

К исходу третьего дня мое ожидание начало трансформироваться. Сначала в недоумение. Затем в холодную, царапающую тревогу. И, наконец, в логику. Ту самую безжалостную, аналитическую логику, которая всегда была моим защитным механизмом.

Я сидела на койке, обхватив руками колени, и смотрела в пустую стену.

Почему он не идет?

Ответ формировался медленно, но неотвратимо, как яд, растекающийся по венам. Потому что Вереск закончился. Экстремальная ситуация, которая сорвала с него погоны и заставила обнажить чувства, осталась позади. На корабле он снова был адмиралом Каэром Тар-Эном, живой легендой Содружества, человеком-машиной, для которого устав и ответственность за экипаж стояли превыше всего. А я... Я была его подчиненной. Фактором риска. Ошибкой, совершенной под воздействием адреналина и страха смерти. И теперь этот умный, рациональный мужчина просто исправлял эту ошибку самым эффективным способом — глухой, непробиваемой дистанцией.

Эта мысль была настолько логичной, настолько правильной в контексте военной иерархии, что у меня перехватило дыхание от боли. Я зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не расплакаться.

«Ты сама себе всё придумала, Ами. Спаситель, герой, любовь до гроба... Это физиология. Базовый перенос эмоций в условиях стресса. Ничего больше».

На четвертый день я открыла свой планшет. Мне нужно было написать официальный отчет по планете Вереск. Мои пальцы легли на сенсорную клавиатуру. Я вспоминала лиловые кроны, ядовитый туман, горячий серный источник и тепло его рук. Я брала каждое это воспоминание, как бабочку, отрывала ему крылья и пришпиливала булавкой научного термина к цифровому листу.

«Планетарный индекс HD-4421-c. Высокая ночная активность локальной фауны. Потенциально агрессивная защитная химия кромочной флоры. Острый дефицит поверхностных нетоксичных водоемов. Настоятельно рекомендуется присвоить планете красный уровень угрозы и избегать посадок без тяжелой техники...»

Я выхолащивала текст. Я убивала в нем всё человеческое. Я выстраивала из этих сухих, безупречных абзацев свою новую ментальную броню. Если адмирал хочет играть в идеальную, ледяную субординацию, я буду играть по его правилам. Я стану идеальным аналитиком-машиной. Я стану новой Локос. Только без ее ошибки.

Я нажала кнопку «Отправить». Отчет ушел по закрытому каналу командования. Вместе с ним, как мне казалось тогда, я отправила в архив всё, что связывало меня с мужчиной, ради которого я была готова умереть еще несколько дней назад.

Я откинулась на подушки, чувствуя себя абсолютно пустой. Стерильной. Правильной. И совершенно, невыносимо одинокой.

Меня выписали из лазарета на четвертые сутки, когда сканеры Хшери неохотно подтвердили, что мой метаболизм вернулся к земной норме.

Я вышла в гулкие, ярко освещенные коридоры «Гелиоса-9» в новенькой, хрустящей, идеально подогнанной по фигуре форме младшего офицера. Ткань пахла синтетической свежестью, и после грязных, пропитанных кровью и едким потом лохмотьев на Вереске эта чистота казалась почти неестественной, чужой. Словно я надела чужую кожу. Мое колено было туго стянуто невидимым эластичным ортезом под брюками, под глухим воротником кителя прятались заживающие, зудящие розовые шрамы от железного папоротника, но спину я держала убийственно, до судороги прямо.