Следующие пять минут стали самыми унизительными, мерзкими и тошнотворными за всю мою двадцатипятилетнюю жизнь. Мы разрезали плоды один за другим и лихорадочно, не жалея сил, втирали едкую, вонючую слизь в свои изодранные комбинезоны, в спутанные волосы, в лица, шеи и руки. Запах был настолько невыносимым, густым и плотным, что у меня мгновенно заслезились глаза, а горло спазмировало от непрекращающихся рвотных позывов. Я дышала через рот, стараясь делать короткие, поверхностные вдохи.

Каэр, упрямо стиснув челюсти так, что на скулах заиграли желваки, щедро мазал бурой слизью мою шею и затылок, совершенно не обращая внимания на собственную вонь.

— Если кто-нибудь, когда-нибудь из экипажа «Гелиоса» узнает об этом инциденте... — прохрипел он, размазывая остатки плода по своим рукам.

— Я клятвенно заверю их, что это был ваш прямой приказ в рамках секретного протокола химической маскировки, сэр, — выдавила я сквозь спазм, размазывая вонючую, склизкую жижу прямо по его идеальным, аристократичным скулам.

Мы закончили как раз вовремя. Черная, шелестящая волна достигла подножия нашей отвесной скалы. Раздался оглушительный, сухой, сводящий с ума шелест десятков тысяч хитиновых лапок, одновременно скребущих по шершавому камню. Этот звук пробирал до костей.

— К стене. Максимально вглубь. Не двигаться. Не дышать глубоко, — коротко скомандовал Каэр. Он буквально вжал меня в самый дальний, темный угол неглубокой пещеры и встал впереди, полностью закрывая меня своим массивным телом от входа.

Шелест стремительно нарастал. Он заполнил пещеру, многократно резонируя от каменных сводов, превращаясь в белый шум. Я крепко зажмурилась, вцепившись побелевшими пальцами в его измазанную зловонной слизью водолазку. Мое сердце билось о ребра с такой бешеной силой, что, казалось, эти твари могли услышать его стук даже сквозь каменную толщу.

Свет в проеме пещеры померк. Вход потемнел от копошащихся тел. Несколько многоножек, опередивших основную стаю, перевалились через край карниза и заползли внутрь. Вблизи они выглядели еще более омерзительно: их мощные жвала угрожающе щелкали, а длинные, гибкие усики-антенны лихорадочно, хаотично ощупывали воздух в поисках тепла.

Одна из тварей, разведчица размером с упитанного теленка, остановилась всего в двух метрах от нас. Ее слепая, бугристая хитиновая морда медленно повернулась в нашу сторону. Усики нервно задергались. Я перестала дышать. Кажется, даже мое сердце на секунду остановилось. Каэр под моими руками весь подобрался, его мышцы превратились в камень, он был готов к последнему, безнадежному рывку с ножом, если она всё-таки решит напасть.

Тварь сделала один неуверенный шаг к нам. Ее правый усик вытянулся вперед и слегка коснулся носка десантного ботинка адмирала, щедро, от души измазанного серным плодом.

Многоножка резко, как от удара током, отпрянула назад, издав пронзительное, визгливое шипение. Запах концентрированной серной гнили был для ее чувствительных рецепторов не просто несъедобным, он обжигал их, сигнализируя о смертельной токсичности. Тварь развернулась с поразительной скоростью и, громко щелкая жвалами, поспешно выползла из пещеры, увлекая за собой остальных разведчиков, передавая им химический сигнал опасности.

Мы стояли, вжавшись в холодную скалу, еще долгих, бесконечных сорок минут. Мы не смели пошевелиться, слушая, как черная река смерти сплошным потоком обтекает нашу гору и медленно уходит дальше в глубину джунглей, оставляя после себя пустыню.

Только когда сухой хитиновый шелест окончательно стих вдали, уступив место мертвой, пугающей тишине дочиста съеденного леса, мои колени подогнулись. Я медленно, без сил сползла по шершавой стене прямо на пол пещеры.

— Никогда, — прохрипела я, поднимая на уровень глаз свои трясущиеся, покрытые засохшей вонючей бурой слизью руки. — Слышите меня, адмирал? Никогда в жизни я больше не посмею жаловаться на скучный вкус и синтетический запах пайков в столовой нашего крейсера.

Каэр посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо, густо измазанное грязью, сажей и слизью, обросшее щетиной, выглядело совершенно дико. Но вдруг уголки его светлых глаз дрогнули. Он тихо, глухо рассмеялся. Это был глубокий, искренний, хриплый смех человека, который только что заглянул в глаза верной смерти и перехитрил ее самым нелепым, грязным и абсурдным способом из всех возможных во Вселенной.

Глядя на его трясущиеся плечи, я тоже не выдержала. Истеричное напряжение лопнуло. Через секунду мы вдвоем сидели на каменном полу пещеры, воняя так, что нам позавидовал бы любой орбитальный мусоросборник, и смеялись до слез, до колик в животе, опираясь друг на друга грязными плечами.

После нашествия плотоядной саранчи Вереск изменился до неузнаваемости, словно кто-то заживо содрал с планеты кожу.