— У вас точные расчеты плотности песка, — я вывела поверх их красивых графиков свою спектрограмму, горящую агрессивным красным светом. Я рубила фактами жестко, не оставляя им ни единого шанса на оправдание. — А я вижу химический состав этой пыли. Это не песок. Это мелкодисперсный силикат с примесью фосфора. Вы планируете спустить горячие двигатели шаттлов в облако взрывоопасной смеси. Малейшая искра от обшивки в этой буре — и вы получите объемный вакуумный взрыв, который сожжет посадочную группу еще до того, как они коснутся грунта.

Я обвела взглядом затихший зал. Я не сомневалась ни в едином своем слове. Я знала, что права. Каэр, стоявший во главе стола, медленно кивнул.

— Высадка в зоне бури отменяется, — отрезал адмирал. — Ищите другой вектор. Брифинг окончен.

Офицеры расходились, недовольно перешептываясь, но спорить с фактами не решался никто. Я собирала свои файлы, чувствуя гордость за проделанную работу. Я спасла жизни. Снова. Но когда рубка опустела, Каэр задержал меня.

Он подошел к моей консоли, облокотившись о нее рукой.

— Вы слишком резко подаете выводы, Ветрова, — произнес он спокойно, но в голосе звенела сталь. — Вы режете в кость. Вы унижаете их компетенцию на глазах у экипажа. Люди инстинктивно закрываются, когда с ними так говорят.

Я вспыхнула. Опять?!

— То есть мне нужно быть нежной и дипломатичной, чтобы они комфортно и без стресса воспринимали перспективу сдохнуть от собственной глупости? — вскипела я, сжимая планшет. — Я говорю правду!

— Вам нужно быть точной, но так, чтобы вас услышали до того, как успеют оскорбиться и затаить обиду, — он шагнул вплотную ко мне, заставляя меня поднять голову. Его глаза смотрели с той требовательностью, которая выжигала кислород в легких. — Не сбрасывайте интонацию уверенности, когда знаете, что правы. Не извиняйтесь. Но сбавляйте угол подачи. Научитесь бить фактами, не уничтожая гордость тех, с кем вам еще предстоит работать и от кого может зависеть ваша жизнь. Это разные вещи, Ами.

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь мундир. Он снова учил меня. Не придирался — он лепил из меня идеального, элитного офицера, способного не просто кричать о проблеме, но и вести за собой людей. И это сводило с ума сильнее любых комплиментов.

— Вы всегда так делаете? — выдохнула я, глядя на его губы и отчаянно пытаясь заставить свой пульс биться ровнее. — Превращаете любую рабочую ситуацию в мою личную тренировку?

— Только с теми, в чей потенциал я верю, — ответил он. Его взгляд потемнел, скользнув по моему лицу. — Вы отлично сработали сегодня.

И он ушел. Просто развернулся и покинул рубку, оставив меня стоять, вцепившись в консоль и чувствуя, как мое сердце бешено колотится где-то в горле. Ситуация накалялась с каждым днем. Я работала на износ, спасала экспедиции, спорила с техниками и ловила на себе его взгляды. Опасные. Голодные. Сдерживаемые нечеловеческим, терианским усилием воли. И я понимала, что рано или поздно этот контроль рухнет. И погребет нас обоих под обломками наших тщательно выстроенных жизней.

Есть катастрофы, которые начинаются задолго до воя аварийных сирен. Не со взрыва. Не с пробитой обшивки. Они начинаются с тишины. С того неуловимого момента, когда ты вдруг ловишь себя на пугающей мысли: среди какофонии звуков огромного крейсера ты безошибочно выделяешь одни-единственные шаги. Твой взгляд, словно намагниченный, безотчетно ищет темную форменную ткань среди десятков других. И хуже всего — ты начинаешь физически ощущать чужое присутствие еще до того, как человек войдет в отсек.

К девятнадцатому дню моей службы на «Гелиосе-9» я изучила адмирала Тар-Эна пугающе детально. Не потому, что обладала какой-то феноменальной эмпатией, а потому, что выживание рядом с терианцем требовало маниакального внимания к деталям. Его мимика для неподготовленного человека напоминала гранитную скалу, но я уже умела читать микротрещины.

Суженные зрачки — предельная концентрация, граничащая с боевой. Едва заметное замедление плавных движений — скрытая, смертельная ярость. Понижение голоса на полтона — предвестник того, что кто-то из экипажа скоро горько пожалеет о своем появлении на свет.

Но самым невыносимым было четвертое состояние. Когда он переставал смотреть на меня вообще.

Последние двое суток Каэр превратился в абсолютный вакуум. Ни одного взгляда. Ни одной из тех острых, искрящих словесных дуэлей, к которым я, к своему собственному ужасу, начала привыкать. Он общался со мной исключительно сухим, протокольным языком. Его приказы падали на палубу, как куски льда, выстраивая между нами непреодолимую стену безупречной субординации. И это красноречиво доказывало одно: он слишком хорошо понимал, что между нами происходит, и теперь отчаянно, грубо давил по тормозам.

Какая все-таки ирония. Когда он смотрел на меня — мне становилось тяжело дышать. Когда перестал — стало физически невыносимо.

— У тебя аура цвета затухающего карлика, — философски заметила Лиори, присаживаясь рядом со мной в столовой и бесцеремонно утягивая с моего подноса протеиновый батончик.

— Я просто не выспалась, — буркнула я, упрямо гипнотизируя остывающий кофе.