— Я всё прекрасно понимаю! — закричала я так, что мой голос эхом отразился от стен каюты. — Я понимаю, что там, на Вереске, в грязи, в пепле и блевотине, когда вы думали, что мы умрем, вы целовали меня! Вы держали меня в своих руках, вы признавались мне в любви и клялись, что никогда, ни за что не отпустите! А теперь мы в безопасности. Теперь вам снова нужно носить этот красивый, чистенький мундир и блюсти свое непогрешимое лицо перед командованием! И я внезапно стала для вас досадной, компрометирующей помехой! Неудобной деталью, которую проще сбагрить лучшему другу на другой конец галактики, чтобы не мозолила глаза!

Каэр побледнел. Его челюсти сжались с такой силой, что побелели костяшки острых скул. В глазах мелькнуло что-то дикое.

— Аметист. Замолчи. Немедленно.

— Нет! — я задыхалась от слез, которые всё-таки предали меня и горячим потоком хлынули по щекам. — Вы лживый, трусливый лицемер, адмирал! Вы испугались собственных чувств больше, чем испугались всех пиратов сектора Ориона вместе взятых! Знаете что? Вы абсолютно правы. Оставьте этот приказ себе. Я с радостью покину этот корабль. Я улечу на «Вайнерис», на Землю, в черную дыру, куда угодно, лишь бы больше никогда в жизни не видеть ваше холодное, каменное лицо! Приказ о переводе принят! С этого момента вы не мой адмирал, я не обязана подчиняться!

Я круто, на одних инстинктах развернулась на каблуках. Ослепшая от слез, задыхающаяся от унижения и боли, я бросилась к выходу. Я хотела только одного — сбежать отсюда, закрыться в своей крошечной, пустой каюте, забиться в угол и выть, пока не закончатся силы. Моя дрожащая рука уже почти коснулась сенсора открытия дверей.

Но я не успела. Я забыла, с кем имею дело.

Тень метнулась за моей спиной с пугающей, нечеловеческой, истинно терианской скоростью. Воздух свистнул. Мощная рука, как стальной капкан, обхватила меня поперек талии, рывком, грубо разворачивая назад, отрывая от пола. А вторая ладонь с размаха, с глухим ударом впечаталась в панель управления дверью. Панель вспыхнула тревожным красным. Двери заблокировались, отрезая нас от всего корабля.

Меня с силой впечатало спиной в его твердую, как монолит, грудь, обтянутую парадным мундиром.

— Пустите! — я забилась в его руках раненой, дикой птицей, пытаясь ударить локтем, вырваться, оттолкнуть его, пиная его начищенные сапоги. — Не смейте меня трогать! Дайте мне уйти!

— Нет, — прорычал он. В этом звуке не было ничего от адмирала. Это был рык собственника.

Он легко, играючи перехватил мои бьющиеся руки, намертво фиксируя их за моей спиной одной ладонью, и развернул меня лицом к себе. Он прижал меня к своей груди так крепко, так отчаянно, что у меня хрустнули ребра. Его сила была абсолютно непреодолимой.

— Отпустите меня... Вы трус! — всхлипнула я, окончательно теряя последние силы, сдаваясь и роняя тяжелую голову ему на грудь. Мои ноги подкосились, и если бы он не держал меня стальным кольцом своих рук, я бы просто рухнула на палубу. Я задыхалась от рыданий, заливая его безупречный серебряный кант слезами.

— Тихо, Ами. Тихо, моя хорошая, моя храбрая девочка, — вдруг отчаянно, судорожно, ломая голос, зашептал он. Он зарылся лицом в мои волосы, жадно вдыхая их запах. В его голосе не было ни капли прежнего льда. Только безграничная, сумасшедшая, сносящая все преграды нежность.

Он гладил меня по вздрагивающей спине, по голове, прижимая к себе всё крепче, словно пытался вплавить меня в себя. Его обжигающие губы лихорадочно целовали мою макушку, висок, мои мокрые от соленых слез щеки.

— Успокойся. Пожалуйста, просто выслушай меня. Умоляю, выслушай, — шептал он, и его сбивчивое дыхание обжигало мою кожу.

Я замерла в его руках, оглушенная, сбитая с толку этой внезапной, сокрушительной переменой. Как он мог быть таким жестоким секунду назад и таким отчаянно нежным сейчас? Мои всхлипы перешли в крупную, нервную дрожь.

Каэр тяжело, громко сглотнул. Он чуть отстранился, ровно настолько, чтобы заглянуть мне в заплаканные глаза, но рук своих не разжал ни на миллиметр. В его светлых, серебристых глазах полыхал такой дикий, первобытный огонь, что меня опалило.

— Устав Содружества, — произнес он хрипло, прямо мне в губы, словно выплевывая каждое слово как проклятие. — Раздел семь, параграф двенадцать. Выучи его наизусть, аналитик. Устав категорически, под угрозой немедленного военного трибунала и лишения всех званий, запрещает любые неуставные, романтические или сексуальные отношения между офицерами, находящимися в прямой цепочке подчинения на одном боевом корабле.

Я непонимающе моргнула, всё еще шмыгая носом и глядя на него сквозь пелену слез.

— Ч-что? При чем здесь...

Уголок его губ дрогнул в кривой, отчаянной, но бесконечно счастливой улыбке.