— Давай, родной, не умирай сейчас, ты мне нужен, — прошептала я, как молитву, прикладывая щуп к упругому корню. Экран тускло высветил химический состав. Высокое содержание целлюлозы. Вода — 85%. И следы тяжелых алкалоидов. Не смертельно, но может вызвать легкие галлюцинации, изменение восприятия или тошноту. Выбора не было. Нам нужна была любая жидкость.

Я выхватила свой нож и с силой ударила по тугому корню. Он оказался жестким и неподатливым, как армированная резина. Я пилила его почти пять бесконечных минут, сбивая костяшки пальцев в кровь о камень, плача от бессилия, пока из глубокого разреза наконец не брызнул густой, полупрозрачный сок, резко пахнущий сыростью и горьким миндалем.

Я торопливо подставила пустую флягу. Сок тек медленно, лениво, густыми каплями. Мне удалось собрать около трети фляги — жалкие несколько глотков, но сейчас они казались величайшим сокровищем галактики.

Вернувшись к Каэру, я обнаружила, что он сидит с открытыми глазами, его сфокусированный, тяжелый взгляд неотрывно следит за мной.

— Пейте, — я протянула ему флягу, с трудом сглатывая сухой ком в горле. Он взял ее, недоверчиво принюхался.

— Чем пахнет?

— Жизнью, адмирал. Это сок базальтового суккулента. Пейте, я приказываю.

Он сделал первый осторожный глоток, сильно поморщился, словно проглотил яд, но огромным усилием воли заставил себя сделать еще пару глотков, прежде чем решительно вернуть флягу мне. Жидкость была поистине отвратительной, горькой, вязкой, она сковывала горло химическим привкусом, но, едва коснувшись желудка, приносила долгожданное, почти экстатическое облегчение. Я допила остатки, закрыв глаза и чувствуя, как драгоценная влага разносится по венам, возвращая ясность мыслям и снимая пелену с глаз.

— Откуда ты всё это знаешь? — тихо, с искренним недоумением спросил он, глядя, как я бережно убираю пустую флягу обратно на пояс. — Ты землянка. Ты выросла в стерильных, тепличных условиях мегаполисов. Академия дает теорию, формулы, графики, но не эти инстинкты выживания.

Я тяжело опустилась на камни рядом с ним, с облегчением вытягивая гудящие, налитые свинцом ноги.

— Мой отец был геологом-разведчиком на периферийных мирах, — произнесла я, глядя на бескрайнее, безжизненное каменное море перед нами. Слова давались на удивление легко, словно пустошь вытягивала их из меня. — Он брал меня с собой в свои экспедиции с десяти лет. Тайно, пока флотское командование окончательно не запретило присутствие детей на борту разведчиков. Он учил меня читать камни, почву и растения. Говорил: «Ами, если ты понимаешь логику планеты, ее кровеносную систему, она тебя никогда не убьет. Убивает только гордыня и невежество».

Каэр повернул голову и внимательно слушал, не перебивая, ловя каждую мою интонацию.

— Почему тогда ты не пошла в экспедиционный корпус, как он? Почему выбрала кабинетную аналитику?

— Потому что в своей последней экспедиции на Тартар-9 он не смог проанализировать логику поведения местной кремниевой пыли, — мой голос дрогнул. Воспоминания о той самой пыли, похожей на бурю, которую мы пережили вчера, острым когтем резанули по сердцу. Но я взяла себя в руки. — И задохнулся вместе со всей своей командой, потому что их фильтры не справились. Я решила, что не буду бегать по скалам. Я решила, что буду тем самым человеком на безопасном крейсере, который видит смерть в сухих цифрах и графиках до того, как она доберется до живых людей на земле. Я хотела спасать их издалека.

Каэр молча протянул свою огромную, покрытую шрамами руку и мягко, но крепко сжал мои перепачканные, стертые в кровь пальцы. Это был жест без слов. Жест абсолютного, глубокого понимания человека, который тоже хоронил свой экипаж.

— Ты спасла здесь больше жизней, чем многие прославленные ветераны флота за всю свою карьеру, Ами, — его голос прозвучал с непоколебимой уверенностью. — И мою в том числе. Ты спасла меня.

Мы просидели в теплом, сближающем молчании еще десять минут, просто позволяя телам отдохнуть и собираясь с силами.

И тут алкалоиды из сока суккулента начали действовать. Мир вокруг внезапно, словно по щелчку переключателя, приобрел странную, излишнюю, звенящую четкость. Края камней стали резкими, как нарисованные черной тушью. Цвета стали невыносимо яркими, режущими глаз. Лиловые облака на свинцовом небе казались почти неоновыми, пульсирующими собственным внутренним светом.

— Нам нужно идти, пока ноги еще слушаются, а мозг не решил показать нам мультики, — я поднялась, чувствуя легкое, почти пьяное головокружение, но вместе с ним странный прилив искусственной энергии. — До пика осталось совсем немного.

К глубокому, черному вечеру четырнадцатого дня, когда небо над пустошью окончательно слилось с землей, мы наконец, ценой невероятных усилий, достигли подножия самого высокого, доминирующего пика на плато.