Мир вокруг поплыл. Звуки трактира — смех, звон посуды, голоса — отдалились, превратившись в глухой гул. В висках застучало. Крау. Александр Крау.

— У... у него была семья? — едва выдохнула я, уже зная ответ, боясь его услышать.

Отец кивнул, его лицо исказила гримаса старой, незаживающей обиды.

— Единственный сын Рэмонд.

Всё встало на свои места. Странная пауза в коридоре, дёргающаяся щека отца, взгляд, полный ненависти и боли. Отец Рэмонда был любовником моей матери. А Рэмонд... Рэмонд знал всё это время.

Волна жгучей боли — уже не душевной, а само́й что ни на есть физической — прокатилась по грудине. Я вцепилась пальцами в край стола, чтобы не упасть, потому что мир превратился в сплошную ярмарочную карусель.

— Почему ты решил рассказать это именно сейчас? — Голос мой осип, я тяжело дышала от не отпускающей меня боли, но отец, погружённый в свои мысли, не замечал этого.

— Я получил анонимное письмо, точнее, записку.

— Покажи мне её.

— От злости я сжёг её. Там было написано: расскажите всё дочери прямо сейчас, иначе будете жалеть. Я разозлился, думал, это чья-то дурацкая шутка. Но потом всё же решил, что лучше поговорить с тобой.

— Раз мама была неверна тебе, ты и меня не считал своей дочерью?

Лицо отца изменилось, оно словно смягчилось, и видеть его таким было непривычно. В его глазах мелькнула тень нежности, которую я почти не помнила.

— Нет, что ты! Ты моя. Я точно знаю. Летиция, ты… не думай о ней плохо. Она не гуляла направо и налево. Только когда встретила его… вдруг увлеклась…

— Сколько это длилось?

— Не знаю… несколько месяцев. Тот, кто прислал анонимку, хотел, чтобы я рассказал тебе о шкатулке.

— Какой ещё шкатулке? — боль в груди, наконец, стихла, и мой голос выровнялся.

— Когда это всё случилось, на выставку доставили какой-то редкий артефакт: шкатулку, найденную в одном из замков рядом с Лорвеной. Александр Крау прислал записку, и твоя мать, конечно же, помчалась по его первому зову, изучать вещицу. Больше живой я её не видел.

— Что ещё ты знаешь? Думаешь, её убили из-за шкатулки?

— Скорее всего. Ведь артефакты из музея украли, в том числе и шкатулку.

— Что особенного в ней было?

— Я не знаю… не уверен… Но твоя мать очень горела мыслью досконально изучить этот артефакт, она говорила, что он относится к редчайшим «живым» артефактам, то есть к тем, к которым привязан дух. Больше я ничего не знаю.

— Ты точно сжёг ту записку? Может, что-то осталось от неё?

Отец покачал головой.

— Ничего не осталось, я разозлился, и даже не собирался исполнять прихоти неизвестно кого. Но потом подумал, что раз ты теперь в полиции работаешь, это может быть важно.

— Ты всё правильно сделал, папа. Спасибо тебе.

Я поднялась, подошла к нему и неловко обняла, он до последнего не понял, что я хочу сделать, потом удивился и неуклюже поднялся мне навстречу, роняя стул. Наши объятия были скованными и неловкими, но сейчас это не имело никакого значения.

— Я пойду, работа ждёт. Счастливо тебе.

Не дождавшись ответа, я быстро зашагала к выходу из трактира.

Дверь трактира захлопнулась за моей спиной, отсекая мир старой боли и семейных тайн. От морозного ветра перехватывало дыхание, холод обжигал лёгкие и щёки, но я благодарила его за эту боль — она была настоящей, понятной. Впереди лежал коридор полицейского участка, где меня ждал человек по фамилии Крау. Человек, чей отец погубил мою мать. Кто знает, как бы жила я сейчас, если бы не Александр Крау? На миг я представила себе родителей вместе. Живую, улыбающуюся маму и отца, любующегося её красотой, и заботливо держащего за руку маленькую девочку — меня. Слеза, покатившаяся по щеке, тут же замёрзла, неприятно щипая кожу.

Я сделала глубокий вдох, расправила плечи.

50

Рэмонд Крау

Господин Лаиш явился очень не вовремя, словно сама судьба, насмехаясь, поставила ещё одно непреодолимое препятствие на нашем пути.

«Почему именно сейчас?» — бушевало во мне. — «Когда каждый час на счету?»

С бессильным отчаянием я ощущал, что время заканчивается, утекая безвозвратно и всё быстрее, словно песок в песочных часах. Летти стало хуже, я видел это по бледности её кожи, синеватым кругам под глазами и по тому, как она время от времени прикрывала глаза, пытаясь скрыть боль.

Мне хотелось встряхнуть её, закричать, чтобы она перестала быть такой сильной, чтобы позволила мне взять на себя хоть часть её ноши — но всё, что я мог, — это стоять рядом, молча стиснув зубы, и ощущать, как безысходность разъедает меня изнутри.