Рэмонд поднялся и как ни в чём не бывало принялся застёгивать пуговицы на рубашке.

Всё ещё очень злая, я, прикрываясь одеялом, потянулась за халатом.

— Не торопитесь одеваться, я должен сделать вам укол.

«О, боже, только не это! Как я могла согласиться вчера на такое?»

— Нет.

— Да.

— Нет, обойдусь без укола.

— Летиция, ну что вы… ты как маленькая? — голос Крау стал мягким и вкрадчивым.

Он перестал застёгивать рубашку и сел рядом со мной на кровать.

— Если ты меня стесняешься, то напрасно. Мы же даже спали вместе уже, — хитро улыбнулся он. — Ну а если боишься укола, то я уверяю, я делаю их не хуже Нежеля. В постели тебе будет гораздо удобнее, чем, стоя в прозекторской.

— Ладно! — обречённо выдохнула я, понимая, что он победил. — Но только давайте быстрее. И... и не смотрите.

— Честное слово, буду смотреть исключительно на… медицинскую сторону вопроса, — пообещал он, но в уголках его глаз заплясали чёртики.

Я фыркнула и легла на живот, уткнувшись носом в подушку. От стыда горели не только щёки, но и уши. Смотреть, как он набирает шприц, совершенно не хотелось.

Рэмонд сам откинул одеяло и приспустил кружевные панталоны, пока я сгорала от стыда.

...Холодный спирт снова заставил вздрогнуть.

— Потерпи, сейчас всё, — его голос прозвучал совсем рядом, и я почувствовала лёгкое касание его пальцев, чтобы зафиксировать кожу. Прикосновение показалось мне бережным и даже профессиональным. На этот раз укол был быстрым и точным, но сыворотка, казалось, рвёт мышцу, и от боли я крепко сжала подушку, стараясь не кряхтеть.

Подушечки его пальцев снова коснулись кожи, а потом он поправил панталоны и одеяло.

— Полежи немного, я приготовлю завтрак.

Но я не дала ему уйти, поднялась и взяла за руку, в каком-то глупом порыве благодарности. По щеке катилась слеза. Брови Рэмонда выстроились в домик:

— Что так больно было? — испуганно спросил он.

Я замотала головой:

— Нет, просто я… — голос сорвался на шёпот. — Хотела сказать тебе спасибо.

Он не стал ничего говорить, просто стёр слезу большим пальцем, а потом легонько притянул меня к себе, позволив упереться лбом в его всё ещё не застёгнутую рубашку. Пахло им — кожей, ночным покоем и чем-то неуловимо родным. Его сердце билось ровно и сильно. Так мы и стояли, пока моё собственное не перестало выскакивать из груди.

А затем я подняла голову, и наши губы встретились. Поцелуи, нежные, словно предназначенные для самых хрупких существ, ласкали губы, порхали по моему лицу, запутывались в волосах.

Пальцы скользили по коже, изучая, успокаивая мою лёгкую дрожь, запоминая каждый изгиб.

Его рубашка упала на пол, затем моя сорочка…

Он посмотрел на обнажённую грудь, словно никогда не видел ничего подобного и замер, прежде чем ладонь, тёплая и чуть шершавая, наконец коснулась кожи.

И тогда его поцелуи из нежных превратились в жаждущие, сводящие меня с ума, напоминающие мне без слов, что я всё ещё жива, что моя кожа горит, а сердце бьётся — для него.

Он осторожно прикусил торчащий сосок, и из моей груди вырвался стон.

— Это была большая ошибка, госпожа Лаиш… — пробормотал он задыхаясь. — Теперь я точно никуда вас не отпущу.

Избавившись от остатков одежды, мы упали на кровать.

— Летти…

— Рэмонд… Рэм…

Он осторожно коснулся меня там, где сосредоточилось желание, где пульсировало и горело в ожидании большего. Я выгнулась навстречу, не в силах больше терпеть.

А Рэмонд медлил, словно специально мучая меня.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно. Снова… — прошептал он, лаская всё откровеннее. Его палец выводил такт, от которого у меня кружилась голова и плыло перед глазами.

— Прошу, сделай это сейчас, иначе я просто… ах…

Я всхлипнула, подавив желание громко застонать.

— Понял.

И он вошёл в меня — не спеша, но без колебаний, заполняя пустоту, что так долго терзала изнутри. Боль была острой, но быстротечной, растворившись в нахлынувшей следом волне наслаждения. Я впилась ногтями в его спину, и наши ритмы слились воедино — отчаянные, неистовые. Новые ощущения поглотили меня, и в какой-то момент в сознании не осталось ничего, только мы, навеки связанные теперь друг с другом.

44

Рэмонд Крау

Как ругал я себя за слабость! В момент близости оправдывал малодушными мыслями: а вдруг завтра не будет? Вдруг Летиция умрёт? Это ведь может произойти в любой момент. Сердце маркизы не выдержало даже обычный срок в три дня.

Но в глубине души я прекрасно понимал, что это подлость и слабость. Да, я желал Летицию. Отчаянно, даже порой болезненно. И, возможно, желал с самой первой минуты, когда увидел хрупкую, женственную и такую решительную в той таверне среди неотёсанного сброда.