— Возбуждающий порошок, Кристина, вовсе не зелье подчинения. Ты же не бросилась на других мужчин в том зале, верно? А значит, при желании могла себя контролировать. Просто в номере с Сашей, у которого, на минуточку, есть законная жена, этого желания что-то не возникло. Но при чем тут я? Я лишь направила тебя в нужную дверь. Все остальное — химия и ваша обоюдная… симпатия.

Она покраснела ещё сильнее, но не от стыда, а от гнева.

— Это грязно. Вы играли нами, как пешками.

Масло зашипело. Я вылила в сковороду яичную смесь. Аромат сразу наполнил кухню.

— Да. Но что мне оставалось сделать? Если бы я подала на развод, я бы вышла из брака без гроша в кармане, а моих родителей он был разорил чисто из вредности. Он из тех мужчин, — продолжала я, следя за омлетом, — которые, влюбившись, будут бегать за тобой по пятам и лежать у ног. Тебе нужно лишь немного посопротивляться его напору — и он будет твой.

Она смотрела на меня с нескрываемым осуждением.

— Мне чуждо такое отношение к людям. Я снова спрашиваю: что вы хотите от меня? Зачем все это?

Я ловко перевернула почти готовый омлет, накрыла его крышкой на минуту, чтобы сыр внутри расплавился, и повернулась к ней, облокотившись о столешницу.

— Мне нужно, чтобы ты посмотрела на одного человека и сказала мне, что ты видишь у него на душе.

Кристина нахмурилась.

— О ком речь?

— Позже. Я ведь правильно поняла, что ты видишь в людях больше, чем говоришь?

Она помедлила, потом кивнула, смущенно опустив глаза.

— Да. Я… научилась этому в детстве. Приходилось предугадывать настроение родителей, чтобы не попадать под горячую руку. Потом и дар проснулся.

— И ты согласишься это сделать? Посмотреть на этого человека для меня?

— А что я получу взамен? — спросила она с неожиданной для себя твердостью.

— Я готова заплатить, — сказала я прямо. — Хорошие деньги. Так что ты сможешь забыть о своих долгах и спокойно учиться дальше.

Она покачала головой, и в ее глазах мелькнула грусть.

— Я согласна, — сказала она после паузы. — Но я хотела бы, чтобы вы… чтобы вы продолжили помогать мне в клинике. Работать вместе. У нас бы получился хороший тандем. Вы знаете то, что не знаю я — физиологию, анатомию. А я… я могу видеть суть. И я вижу вашу душу — вокруг нее очень редкий орел. Он бывает у тех, кто посвятил жизнь спасению людей. Даже несмотря на ваш… жесткий характер, это очень ценно для меня.

Я откинулась назад, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Оригинальная Виктория в своей жизни не спасла ни одного человека.

— Я больше не буду работать в «Гиппократе», — сказала я, кладя омлет на две тарелки. — Сегодня утром я отправила заявление об увольнении. Теперь я иду в госбольницу, к отцу.

Ее лицо вытянулось от разочарования.

— Но зачем? Зачем вам это? В «Гиппократе» у вас была должность, связи…

— Там реальная работа, Кристина, а не показуха. Ешь, пока горячий.

Мы сели за простой кухонный стол. Ели молча, утоляя свой голод. Омлет был хорош.

В этот момент раздался резкий, настойчивый стук в дверь.

Мы переглянулись. Было уже поздно. Я встала, подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стояли двое мужчин в форменной одежде городской стражи.

Я открыла дверь, не снимая цепочки.

— Да?

— Добрый вечер. Соседи жаловались на шум, крики, — сказал старший, мужчина с усталым лицом и внимательными глазами. Он показал удостоверение в кожаном переплете с магической печатью. Его напарник, помоложе, беспокойно оглядывал коридор. — Из квартиры напротив. Дверь не открывают. Вы ничего не слышали?

— Слышали крик, несколько минут назад. Рассерженный, не испуганный, поэтому мы не придали этому значения.

Инспекторы переглянулись и попросили продемонстрировать наши удостоверения личности. Мы с Кристиной безропотно показали им наши лекарские удостоверения, которые по привычке носили вместо паспорта. Инспектор бегло взглянул, сверил с нашими лицами, кивнул и вернул.

В этот момент младший инспектор, стоявший чуть позади, нахмурился. Он слегка повернул голову к стене, как бы прислушиваясь, а затем поднес к виску два сложенных особым образом пальца — базовый диагностический жест, помогающий сфокусировать внутреннее восприятие.

— Чувствую слабые эманации смерти, — тихо сказал он. — Надо взломать дверь.

— Понял. Вы, гражданочки, оставайтесь здесь. Заприте дверь и никуда не выходите.

Мы молча отступили, и я захлопнула дверь, повернув ключ. До нас доносились приглушённые звуки: низкое гудение какого-то артефакта, щелчок замка, скрип отворяемой двери. Затем — абсолютная тишина, длившаяся, наверное, меньше минуты, но показавшаяся вечностью.

Потом — снова резкий стук в нашу дверь.

Я открыла. На пороге стояли те же двое инспекторов. Их лица были бледными.

— Гражданки… — начал мужчина, и его голос, прежде ровный, срывался. — Просим вас попробовать оказать помощь. Хотя, боюсь, уже поздно. Но протокол… и, если есть хоть малейший шанс….