Я вышла из номера, прикрыв дверь беззвучно, и прислонилась к прохладной стене коридора. Я досчитала до пятидесяти, медленно, концентрируясь на каждом числе, чтобы унять дрожь в кончиках пальцев. Воздух в коридоре пах дорогим ароматизатором с ноткой сандала. Где-то далеко, за поворотом, слышался приглушенный гул лифта.

Я развернулась и так же бесшумно вернулась к двери. В полумраке номер был освещен лишь слабым светом из-под двери ванной и тусклыми уличными фонарями из больших окон. Они все еще были там, на кровати, не замечая ничего вокруг.

Я бесшумно пересекла комнату и уселась в низкое кресло из темной кожи, стоявшее в углу, в тени тяжелой портьеры. Сложила руки на коленях и ждала.

Они начали приходить в себя. Картина, представшая моим глазам, была именно такой, какой я ожидала. Кристина сидела на краю огромной кровати, закутанная в простыню, ее плечи судорожно вздрагивали. Александр стоял спиной ко мне у окна, натягивая брюки. На полу валялись предметы одежды — его смокинг, ее красное платье, белье.

Именно тогда я тихо, но очень отчетливо покашляла.

— Кхе-кхе.

Они подпрыгнули, будто по ним ударили током. Александр сделал шаг назад, наткнулся на кровать. Кристина вскрикнула и вжалась в изголовье кровати.

Я медленно протянула руку к торшеру, стоявшему рядом с креслом, и включила его. Мягкий, теплый свет залил мой угол, оставляя кровать в полутьме, но теперь нас было видно друг другу.

Кристина прикрылась простыней до подбородка, ее глаза были огромными, полными слез и паники. Она напоминала пойманного кролика.

— Виктория? — выдавил из себя Александр. Его голос звучал глухо, неуверенно.

— Спокойной ночи, — произнесла я ровным, почти бесстрастным голосом. — Надеюсь, я не помешала.

— Виктория… — начал Александр, и его голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — Это… ты не должна была…

— Не должна была что? — перебила я его. — Войти в свой номер? Или, может, не должна была отправить своему адвокату все фотографии вашего… процесса? Со всех ракурсов, разумеется, даже снаружи. Если со мной что-то случится или я не выйду на связь, они автоматически полетят во все крупные светские и медицинские издания. И твоему совету директоров, разумеется.

Александр побледнел.

— Ты… ты смеешь шантажировать…

Я медленно поднялась с кресла. Мое платье шелестело в гробовой тишине.

— Это не шантаж. Это ультиматум. У тебя есть выбор. Первый: прямо сейчас, на диктофон своего коммуникатора в сообщении для меня, ты подтверждаешь свое добровольное намерение подать на развод, соглашаешься оставить мне мою машину, и выплатить отступные в размере, который мы сейчас обсудим. Второй: я начинаю кричать. Так, что сбежится вся медицинская элита, большая часть инвесторов холдинга и весь обслуживающий персонал отеля. Представляешь заголовки? «Наследник Воронов пойман в постели со стажеркой своей жены». Твой совет директоров будет в восторге. А завтра утром эти фотографии появятся не только во всех светских и деловых журналах, но и на первых полосах газет.

Кристина тихо заплакала, уткнувшись лицом в простыню. Александр смотрел на меня, и в его глазах я видела бурю: ярость, ненависть, страх и какое-то детское непонимание. Он явно не мог сопоставить этот холодный, расчетливый удар с истеричной, скандальной Викторией, которую знал.

— Зачем? — вырвалось у него наконец, и в этом вопросе прозвучала даже не злость, а искреннее недоумение. — У нас же был… все было хорошо. У нас был хороший брак. Мы могли бы всё наладить… Это… это просто недоразумение, минутная слабость…

— Хороший брак? — я произнесла это с ледяным изумлением. — Ты называешь хорошим браком три года презрения? Годы, когда ты смотрел на меня, как на назойливую муху? Ты не разговаривал со мной, Саша. Ты терпел мое присутствие, ты даже не пытался узнать меня или относиться с уважением. Ты смотрел на меня так, будто я что-то неприятное, прилипшее к твоему дорогому ботинку. Я старалась. Я покупала эти дурацкие платья, чтобы ты хоть раз взглянул. Я училась готовить блюда, которые ты любил, а ты даже не притрагивался. Ты был ужасен. Холодный, самовлюбленный урод, который воображает себя богом только потому, что у него толстый кошелек. И знаешь, что самое смешное? — я сделала шаг к нему, и он невольно отпрянул. — В сексе ты оказался точно таким же. Холодным, невнимательным и чудовищно скучным. Просто ужасен. Бедняжка, — я бросила взгляд на Кристину. — Мне тебя искренне жаль. Тебе достался такой ужасный партнер.

Я видела, как эти слова вонзаются в него, как физические удары. Его лицо побелело, он издал какой-то нечленоразделенный звук.

— Ты… ты сумасшедшая, — прохрипел он наконец. — Я разорву все контракты с Захаро-Медикал! Твои родители отрекутся от тебя!

Я вздохнула, как усталый учитель, объясняющий очевидное нерадивому ученику.