Евгения Аркадьевна Захарова сидела в кресле-качалке посреди зимнего сада, залитого мягким послеполуденным светом. Она была окружена морем зелени и цветущих орхидей, которые стоили, вероятно, как годовой оклад ее мужа. На ней был шелковый халат нежно-розового цвета, ее волосы, тронутые сединой, были уложены в легкую, слегка старомодную прическу. Она что-то читала в глянцевом журнале, но, услышав мои шаги, подняла глаза. Ее лицо озарилось улыбкой.

— Виктория! Дорогая! Ты не предупредила! — она отложила журнал и протянула мне щеку для поцелуя. Я покорно наклонилась, уловив облако тяжелого аромата. — Какая прелесть! И торт? От «Эклера»? Ты всегда знала, как сделать маме приятное.

— Просто заехала повидаться, — сказала я, ставя коробку на столик из резного стекла. — Соскучилась.

— Ах, как мило! — она захлопала в ладоши, как девочка, ее внимание уже переключилось на коробку. — Сейчас закажем чай. Рассказывай, что новенького? Как дела у Александра? Я видела в газете, что он был на открытии новой клиники в Заречье. Такой важный, такой красивый! А ты была с ним? Нет? Жаль. Тебе надо чаще появляться на публике, дорогая. Держать марку. А то эти сплетницы из клуба все шепчутся, что вы живете раздельно. Чушь, конечно. Правда же, чушь?

Ей были важны внешние атрибуты: положение дочери, ее наряды, светские сплетни. Она хотела обсуждать моду, последние скандалы, покупки. Мне же нужно было просто отбыть повинность, поддержать этот пустой разговор ровно столько, сколько требовалось приличиями.

— Все хорошо, мама. Александр очень занят. Да, мы были на том открытии, просто фотографы не поймали. — я солгала легко, автоматически. — А что нового у вас? Как папа?

— Николай? — она махнула рукой, словно отгоняя надоедливую муху. — Вечно на работе. То дежурства, то какие-то консилиумы, то бумаги дома допоздна разбирает. Живет в своем кабинете, как монах в келье.

Мы поговорили минут десять. Говорила в основном она: о предстоящем благотворительном аукционе, о новой коллекции опаловых украшений у Картье, о скандальном разводе в семье Лихачевых. Я слушала, изредка вставляя нейтральные реплики. Обсуждение сплетен и моды, очевидно, было тем единственным языком, на котором она могла общаться с дочерью. Попытки свернуть разговор на что-то еще — на ее занятия садом, на здоровье отца — она мягко, но неуклонно сводила на нет, возвращаясь к светской хронике. Я не стала настаивать. Наша беседа была пустой и легкой, как воздушный шарик, и в этом не было ничьей вины — просто мы были абсолютно разными людьми, и моя нынешняя личность лишь подчеркивала эту пропасть.

Я слушала ее, поддакивая в нужных местах, думая о своем. Их брак и вправду был странным явлением. Две противоположности: он — погруженный в работу, скромный, честный лекарь; она — капризная, жаждущая внимания и роскоши светская львица. И тем не менее они держались вместе десятилетиями. Возможно, в этой связи был какой-то невидимый стержень, какая-то странная, взаимовыгодная сделка, которую они сами до конца не осознавали.

Через десять минут, исчерпав запас светских новостей и выслушав подробный разбор недостатков нарядов всех ее подруг, я с облегчением заметила, как в дверях зимнего сада показалась фигура отца. Он был в домашней одежде — простые брюки и рубашка с закатанными до локтей рукавами.

— Вика приехала, — сказала мать, как будто объявляя о редком явлении природы.

— Вижу, — отец кивнул мне. — Загляни ко мне в кабинет, когда освободишься.

— Она только приехала, Николай! — запротестовала мать. — У нас столько всего для обсуждения!

— Ненадолго, Женя, — ответил он мягко, но твердо. Это был не тот тон, который допускал возражения. Мать надула губки, но смолчала.

Еще через пять минут я с чистой совестью смогла откланяться. Я пообещала матери вскоре приехать на обед с Александром (обещание, которое я, разумеется, не собиралась выполнять), и направилась в отцовский кабинет.

Комната была его святилищем. Книги везде: на полках от пола до потолка, на столах, даже на подоконниках. Не кристаллы памяти, а настоящие, бумажные фолианты по медицине, анатомии, истории целительства. Пахло старыми страницами, чернилами и деревом.

Николай стоял у небольшого столика с графином и двумя стаканами.

— Присаживайся. Устала? Чай? Или… — он запнулся, его взгляд задержался на мне. — Может, чего покрепче? У меня есть неплохой виски. Недавно подарили в больнице.

Вопрос был рассеянным, привычным, почти риторическим. Прежняя Виктория терпеть не могла крепкие напитки, предпочитая сладкие ликеры или шампанское.

— Виски. Да, пожалуйста, — ответила я, опускаясь в кожаное кресло у камина, в котором, несмотря на теплый день, тлели угли.

Николай молча налил два пальца янтарной жидкости в тяжелый хрустальный стакан, подошел, протянул его мне, затем налил себе. Он сидел напротив меня, держа свой стакан, и его карие глаза были прикованы к моему лицу.

— Ты изменилась, Вика, — произнес он наконец. — Изменилась до неузнаваемости.

Я сделала глоток виски. Тепло разлилось по груди, резкий, дымный вкус был знакомым и приятным.

— Люди меняются, папа.