И самое страшное – я все еще не знала, жив ли Саид. Может быть, он где-то страдает, ждет помощи, думает о нас. Может быть, умирает в каком-то подвале, мучается от боли и надеется, что кто-то его найдет.

А может быть, его действительно нет. И я никогда не смогу сказать ему, что жду его ребенка. Что любила его, несмотря ни на что. Что прощаю все – измены, ложь, опасность, – если только он вернется.

Но времени на сожаления не было. Нужно было собирать детей и бежать. Потому что месть не знает пощады. И если я не спасу их сейчас, то не спасу никогда.

В кармане лежал листок с адресом и телефоном. Завтра в это время мы уже будем в пути. В никуда, к новой жизни, которую придется строить с нуля. Снова.

Дом моих родителей превратился в военный штаб за одну ночь. Камаль приехал с двумя помощниками – молчаливыми мужчинами с холодными глазами и шрамами на руках, которые сразу занялись проверкой окон, дверей, возможных путей отступления. Один из них, представившийся как Руслан, методично обходил периметр дома, проверяя каждый куст, каждый угол, где мог притаиться снайпер. Второй, Магомед, установил какие-то электронные устройства на подоконниках – сканеры, которые должны были предупредить о приближении посторонних.

Отец, несмотря на свой семидесятилетний возраст, включился в процесс с военной четкостью, помогая составить план эвакуации. Его армейский опыт оказался как нельзя кстати – он знал, как организовать оборону, как создать несколько запасных выходов, как действовать в критической ситуации. Мама молча готовила еду для всех, но я видела, как дрожат ее руки, когда она думает, что никто не смотрит.

– Детей нужно готовить постепенно, – сказал отец, когда мы остались наедине. – Не пугать, но объяснить, что может понадобиться быстро собраться и уехать.

Я кивнула, понимая правоту его слов. Дети уже чувствовали напряжение, висевшее в доме. Амина перестала смеяться, а Абдул ходил мрачнее тучи, то и дело поглядывая на вооруженных мужчин.

Дети восприняли происходящее по-разному. Амина была в восторге от "приключения", не понимая реальной опасности. Она с любопытством рассматривала оружие охранников, задавала наивные вопросы о том, зачем дяди носят такие большие пистолеты. Для нее это было похоже на кино – захватывающее, но нереальное.

– Мама, а мы играем в шпионов? – спросила она, когда увидела, как Руслан устанавливает камеры наблюдения.

– Что-то вроде того, солнышко, – ответила я, стараясь улыбнуться. – Только это очень серьезная игра.

Абдул молчал, но я видела в его глазах понимание – он знал, что что-то случилось с отцом, и боялся спросить напрямую. Весь день он ходил как в тумане, механически выполнял просьбы, но взгляд его был устремлен куда-то внутрь, туда, где он пытался собрать кусочки мозаики в целую картину.

Вечером, когда мы с Камалем изучали карты города, сын подошел ко мне. Он ждал, пока закончится очередное обсуждение планов, потом тихо сказал:

– Мама, мне нужно с тобой поговорить.

Мы вышли на веранду. Абдул долго молчал, глядя на звезды, потом вдруг спросил:

– Мама, папа правда исчез?

Я смотрела на своего пятнадцатилетнего сына – высокого, серьезного, слишком взрослого для своих лет – и понимала, что не могу больше лгать. В его глазах была такая взрослая боль, что сердце сжалось.

– Да, – сказала я тихо. – Никто не знает, где он.

– Его убили?

Прямой вопрос ударил в солнечное сплетение. Кости заломило так, словно меня пропустили через мясорубку. Но Абдул имел право на правду – он был достаточно взрослым, чтобы выдержать ее.

– Не знаю, сынок. Надеюсь, что нет.

Абдул кивнул, принимая мой ответ. Он не заплакал, не закричал – просто стоял и переваривал информацию, как взрослый мужчина. Потом вдруг обнял меня – крепко, отчаянно, как обнимают, когда боятся потерять.

– Мам, а если он мертв… ты будешь плакать?

Вопрос застал врасплох. Я гладила его волосы – такие же темные и густые, как у Саида, – и пыталась найти честный ответ.

– Буду, – призналась я. – Буду плакать очень сильно.

– Но ведь вы развелись. Вы больше не любите друг друга.

– Любовь не исчезает от штампа в паспорте, Абдул. Она может болеть, может причинять страдания, но не исчезает. Как шрам – рана заживает, а след остается навсегда.

Он помолчал, обдумывая мои слова. В профиль он был очень похож на Саида – тот же упрямый подбородок, те же темные ресницы.

– Значит, ты все еще любишь папу?

– Да, – прошептала я. – К сожалению, да.

– Почему к сожалению?