– Но она была, – настаивал он. – И частично… частично она есть до сих пор.

– Нет! – я отступила от него. – Нет, нет, нет! Я не позволю тебе снова меня разрушить!

– Я не хочу тебя разрушать…

– А что ты хочешь? – крикнула я. – Чего ты от меня хочешь?

Он молчал долго. Смотрел на меня в лунном свете, и я видела боль в его глазах – такую глубокую, что от нее хотелось плакать.

– Прощения, – сказал он наконец. – Я хочу, чтобы ты меня простила.

– За что? – голос сорвался на шепот. – За годы ада? За то, что превратил любовь в пытку? За свадьбу с другой?

– Развод фикция как и наш с ней брак. Я никогда не разводился с тобой, Саша! И на ней я не женат! Я выгнал ее. Все. Спектакль для Шамилова окончен! Прости меня. За все. За каждый день, когда я заставлял тебя страдать. За каждую ночь, когда ты засыпала в слезах. За клеймо на твоем плече.

Он подошел ближе, и я почувствовала его запах – тот самый, знакомый до боли.

– За то, что был слишком слаб, чтобы любить тебя правильно.

– Ты не был слабым, – сказала я. – Ты был чудовищем.

– Да, – согласился он. – Был. Но чудовищем от страха. От ужаса потерять тебя.

– И что? – я смотрела ему в глаза. – Это оправдание?

– Нет. Ничто не оправдывает то, что я делал. Но это объяснение.

Я отвернулась, подошла к перилам. Нужно было расстояние между нами. Нужен был воздух.

– Саид, – сказала я, не оборачиваясь. – Я больше не люблю тебя.

Ложь. Чудовищная, болезненная ложь. Я любила его до сих пор – изуродованную, искалеченную, но все еще живую любовь. И ненавидела себя за это.

– Знаю, – ответил он тихо.

– Я хочу развод. Настоящий!

– Знаю.

– И чтобы ты больше не появлялся в нашей жизни.

– Саша…

– Знаю, у тебя есть права на детей. Но я прошу – откажись от них. Добровольно. Пусть они растут нормальными людьми, а не…

– Не такими, как я?

– Да. Не такими, как ты.

Тишина растянулась между нами, как пропасть. Я слышала его дыхание, чувствовала его взгляд на своей спине. И знала, что он сейчас решает – согласиться или бороться.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Как скажешь.

Я обернулась, не веря услышанному.

– Что?

– Я откажусь от родительских прав. Подпишу любые документы. Вы будете свободны.

– Почему? – прошептала я. – Почему ты соглашаешься?

Он усмехнулся горько.

– Потому что впервые в жизни делаю то, что хочешь ты. А не то, что хочу я.

Слезы навернулись на глаза. Я ненавидела его за эти слова, за то, что они звучали правильно и благородно. За то, что он заставлял меня снова почувствовать к нему что-то кроме ненависти.

– Уходи, – сказала я.

– Саша…

– Уходи! Прямо сейчас! И больше не возвращайся!

Он кивнул, повернулся к лестнице. На последней ступеньке остановился.

– Скажи Абдулу, что я его поздравляю. И что… что я горжусь им.

– Скажу.

– И еще…

– Что?

– Когда он вырастет… если захочет меня найти… пусть найдет. Я всегда буду ждать.

Дверца машины хлопнула. Мотор завелся. Красные огни задних фонарей удалились в темноту, растворились за поворотом дороги.

Я стояла на веранде и плакала. Плакала от облегчения, от боли, от любви, которую не могла выкорчевать из сердца. Плакала, потому что он ушел. И плакала, потому что отпустил нас.

Знаете, есть особая жестокость в благородстве того, кого ты пытаешься ненавидеть. Когда человек, причинивший тебе боль, вдруг поступает правильно – это больнее любого удара. Потому что заставляет вспомнить, за что ты его когда-то полюбила.

А утром я поехала к адвокату. Подавать документы на развод. Потому что некоторые решения нужно принимать быстро, пока не передумал. Пока сердце не пересилило разум.

Пока любовь снова не превратилась в проклятие.

Адвокат была женщиной лет пятидесяти, с внимательными глазами и седыми волосами, собранными в строгий пучок. Мария Васильевна Кротова – одна из лучших семейных юристов в городе, как сказал мне отец. Женщина, которая не боится сложных дел и влиятельных мужей.

– Расскажите о ситуации, – сказала она, усаживая меня в кресло напротив своего стола. – Все, что считаете важным. Здесь можно говорить открыто.