Эхо раскатилось по дому, пустому, красивому, страшному. Молчание было таким глубоким, что я вдруг услышала собственное дыхание – рваное, с хрипами, почти звериное.
Ни ответа. Ни шороха.
Словно он построил для меня не просто тюрьму, а целый мир без звука, без надежды.
Я отпустила решётки, медленно опустила руки и прижалась лбом к холодному металлу. Закрыла глаза. Плечи затряслись в беззвучной истерике.
В этой клетке – в этом доме – всё было слишком знакомо и ужасающе чуждо одновременно. Словно я стояла на руинах собственной жизни и смотрела, как по ним проходит тот, кого я любила… и кто теперь держал меня за горло.
Я прошептала, почти беззвучно, дрожащими губами:
– Господи… только бы дети были живы… только бы с ними всё было хорошо…
Но внутри… внутри я знала: самое страшное только начиналось.
Дрожащими руками я нащупывала дверные ручки, одну за другой. Каждая заперта. Каждая – тупик. Этот дом сжимал меня в своих челюстях всё сильнее, не оставляя ни намёка на выход, ни малейшей трещины. Но вдруг… одна дверь поддалась, скрипнув так резко, что я замерла, прислушиваясь. Тишина. Чистая, пугающая, как бездушная ухмылка.
За дверью оказалась узкая лестница наверх. Я сразу поняла: чердак. Техническое помещение. Воздух там был сухим и затхлым, пахнул пылью и заброшенностью. Я поднялась быстро, почти бегом, словно что-то внутри толкало меня вперёд, давая слабый луч надежды, что там , наверху, может быть окно. Может быть… выход.
И я его нашла.
Маленькое, квадратное, замызганное окно почти под потолком. Сквозь мутное стекло пробивался слабый свет, но я видела главное – решётку. Конечно. Проклятую решётку. Она снова стояла на страже, чёрная, толстая, как насмешка судьбы. Но я уже не думала. Не выбирала. Не рассуждала.
Я схватила всё, что попалось под руку: ржавую железяку, сломанный стул, какой-то тяжёлый кочергу из угла. Бросалась на окно с яростью, с воплем, с той болью, что рвалась наружу годами. Металл дребезжал под ударами, решётка дрожала, но не поддавалась. Я била снова и снова, пока руки не начали гореть от боли. Ладони соскальзывали, железо рвало кожу в клочья. Кровь стекала по пальцам, капала на пол, впитывалась в пыль, но я не замечала. Я хрипела от крика, от натуги, от того, что вся эта ярость и бессилие сплетались в один-единственный порыв – сбежать. Вырваться. Дышать.
Я упала на колени, стиснув зубы от боли, глядя на проклятую решётку сквозь слёзы, которые не могли остановиться. Пальцы дрожали, грудь вздымалась, голова стучала от глухой, безысходной злости.
– Саид! – сорвалось с моих губ, прорывая тишину, как рёв раненого зверя. – Саид! Ты меня не сломаешь! Слышишь меня?! Никогда!.. Никогда…!!
Эхо разлетелось по чердаку, гулко отразилось от стен, упало обратно на меня тяжестью. И снова – тишина. Такая густая, что, казалось, она захлёстывает, затапливает, вползает под кожу. Никто не пришёл. Никто не ответил. Ни шагов. Ни шороха. Только я – одна. Со своими окровавленными руками и надломленной душой.
Глава 5
Я закрыла глаза и прильнула лбом к холодной стене, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в порезанную плоть. Слёзы жгли щеки, как раскалённые капли. Сердце билось, ломая грудную клетку изнутри, но мне казалось, что оно вот-вот остановится.
«Ты меня не сломаешь…» – выдохнула я ещё раз почти шёпотом. Но голос дрогнул.
Потому что внутри я уже трещала по швам.
Я сидела на холодном полу, спиной к стене, прижав колени к груди, и ловила рвущиеся глотки воздуха, которые не наполняли лёгкие. Минуты, часы – всё слилось в сплошной серый ком, в котором не было ни начала, ни конца. Мир замер где-то за толстыми стенами этого дома, за решётками, за дверями с двойными замками. А здесь… здесь была только я и моё собственное бессилие, гулкое, липкое, обволакивающее с головы до пят.
И вдруг – щелчок.
Глухой, чёткий, до боли узнаваемый. Звук, от которого тело моментально сжалось, как струна. Ключ. Поворот в замке.
Я вскинула голову, пальцы судорожно вцепились в край платья, глаза уставились на дверь, застывшие в ожидании… нет, не надежды. Страха.
Дверь распахнулась плавно, без резких движений, почти театрально. И он вошёл.