Он стоял близко. Слишком. В его глазах пылала ярость, сдерживаемая на тонкой грани.

– Ты принадлежишь мне. Ты. Поняла?

Его рука сжала мою челюсть, заставляя смотреть в лицо, от которого у меня когда-то перехватывало дыхание.

– И это мои дети. Не твои. МОИ.

Я пыталась вывернуться, вырваться, ударить – хоть что-то, хоть как-то. Я уже не была женщиной – я была болью. Бешенством. Матерью.

– Ты не имеешь права! – закричала я, захлёбываясь. – Ты не можешь…

– Я могу всё. – Он сжал мои плечи, прижав к стене, как насекомое под стекло. —

– И если ты хоть раз, слышишь? хоть раз посмеешь переступить порог этого дома без моего разрешения – я скорее убью тебя.

Он говорил это тихо. Без надрыва. И именно в этом было страшнее всего.

– Ты отсюда не выйдешь.

– Никогда.

И я поняла – он не угрожает.

Он приговаривает.

Сознание медленно всплывало, как будто из чёрной глубины, липкой и вязкой. Сначала был лишь гул в ушах – монотонный, давящий, как будто весь мир стягивался в тугой узел у меня в голове. Я зажмурилась, надеясь снова провалиться в темноту, но что-то острое, чужое, под кожей – боль, страх – заставило меня открыть глаза.

Передо мной – потолок. Высокий, ровный, украшенный лепниной. Чистый, белый. Слишком чистый. Я медленно повернула голову, и сердце ухнуло вниз, как камень в пропасть. Комната. Большая. Красивая. Даже изысканная. Тяжёлые шторы, изящная мебель, мягкий ковер под ногами, который я заметила, когда села на кровати, цепляясь пальцами за простынь. Всё это – как кадр из чужой жизни. Как роскошный номер в отеле, куда я попала по ошибке.

Но нет.

Нет.

Я увидела их сразу – эти мерзкие, чёрные полосы, тянущиеся по окну. Решётки. Толстые, крепкие, словно издевающиеся над всей этой мнимой красотой вокруг. Как шрамы на идеальном теле. Окно было большим, от пола до потолка, за ним синело утро и виднелись тени сосен. Я замерла, впитывая этот вид, и только сейчас уловила тонкий запах хвои, соли, влаги – морской бриз. Глухой рокот волн, где-то там, за забором, за границей, которая для меня стала непроходимой.

Сердце сжалось. Захрипело. Замолотило в груди так, будто рвалось наружу.

Где я?..

В горле поднялась тошнота – от осознания, от предчувствия. Я повернулась кругом, осматривая комнату снова и снова. Нет ничего угрожающего. Нет цепей. Нет камер. Только эта безупречная красота, которая вдруг показалась мне омерзительной.

Дача.

Мысли, как рваные ленты, слипались в голове. Я знаю это место. Я знала его запах, его воздух, стены, которые когда-то казались уютными. Мы сюда приезжали летом. Саид любил эту дачу. Здесь бегала Амина по саду. Здесь Абдул учился плавать. Здесь он держал меня за руку и шептал: «Ты моя. Только моя».

И вот я снова здесь. Только не по своей воле.

В золотой клетке.

Паника накатила мгновенно, как волна цунами, сметая всё на своём пути.

Дети. Господи, дети! Где они?!

Я поднялась медленно, с трудом, как будто всё тело сковали цепи. Ноги подогнулись сразу, пол дрогнул подо мной, и я, схватившись за край кровати, попыталась найти точку опоры в этом новом, чужом мире, который пах роскошью и предательством одновременно. Головокружение било волнами, туман окутывал сознание, но я заставила себя выпрямиться. Каждый вдох давался с усилием, но я шла – потому что сидеть и ждать означало умереть.

Коридор встретил меня гнетущей тишиной. Такой густой, что она казалась почти осязаемой – давящей, липкой. Здесь всё было идеально: мягкий ковёр под ногами, стены, украшенные дорогими картинами в золочёных рамах, изящные бра, рассеивающие приглушённый свет по углам. Этот дом был безупречен до абсурда. Словно специально – чтобы ранить ещё больнее.

Я шла медленно, дрожа всем телом, и смотрела на эти уютные кресла с шелковыми подушками, на аккуратно расставленные вазоны с белыми орхидеями… и видела только одно: решётки. Каждое окно. Куда бы я ни повернула голову, где бы ни искала хоть один слабый просвет – решётки. Толстые, чёрные, беспощадные. Они рассекали солнечные лучи, превращая их в тусклую тюремную решку на стенах.

Этот дом был как красивая кукла с пустыми стеклянными глазами. Внешне – всё правильно, всё по правилам хорошего вкуса. Но внутри… пустота. Мёртвая тишина. Ни голосов. Ни шорохов. Только моё дыхание, рваное, неровное, и глухой стук сердца, который казался громче, чем все звуки мира.