Я кивнула, не доверяя своему голосу.

– Тогда вы останетесь здесь, – сказал он. – Ты и дети. Под защитой моей матери, моих людей. До тех пор, пока не станет безопасно выйти в мир. Или пока дети не вырастут настолько, чтобы защитить себя сами.

– Всю жизнь? – прошептала я. – Ты хочешь, чтобы мы провели здесь всю жизнь?

– Если понадобится, – ответил он. – Если это будет единственный способ сохранить вам жизнь.

Я смотрела на него, пытаясь увидеть в этом жестоком, расчетливом человеке хоть проблеск того Саида, которого когда-то любила. Хоть намек на человечность, на доброту, на что-то кроме холодной решимости хищника, защищающего свою территорию.

Но не видела ничего. Только лед. Только камень. Только сталь.

– Саид, – сказала я тихо. – Когда-то я любила тебя. Когда-то я думала, что знаю тебя. Теперь я вижу, что никогда не знала. Что человек, с которым я жила, был маской, иллюзией, красивой ложью.

Он смотрел на меня, не перебивая, не отрицая, не возражая. Просто ждал, что я скажу дальше.

– Но я все еще мать твоих детей, – продолжила я. – И ради них, только ради них, я готова играть любую роль, которую ты назначишь. Быть кем угодно – послушной женой, покорной пленницей, частью твоего клана. Все, что угодно – пока это защищает их. Пока они счастливы и в безопасности.

Я сделала паузу, собираясь с духом для последнего, самого важного:

– Но знай одно. Я никогда не прощу тебя. Никогда не забуду того, что ты сделал. И если однажды представится возможность забрать детей и исчезнуть – я сделаю это, не колеблясь ни секунды.

Я ожидала гнева, ярости, угроз. Но он только кивнул, словно мои слова не удивили его.

– Справедливо, – сказал он. – Но у тебя не будет такой возможности. Никогда.

Он отвернулся, закончив разговор, и направился к лестнице.

– Твои комнаты на втором этаже, – бросил он через плечо. – Рядом с детскими. Все необходимое там есть. Ужин в семь. Не опаздывай. Мать этого не любит.

И он ушел, оставив меня одну в огромном холле чужого дома, в ловушке из камня и льда, окруженную горами и врагами, без надежды на спасение.

Я смотрела ему вслед, и внутри разливалась странная, болезненная ясность. Только теперь, видя его настоящим, я понимала, насколько слепа была все эти годы. Насколько наивна. Насколько доверчива.

Знаете, говорят, что самое страшное проклятие – "чтоб ты жил в эпоху перемен". Но есть кое-что пострашнее. Осознать, что человек, которого ты любила всей душой, с которым делила постель, от которого родила детей, – чудовище. Монстр, только прикидывающийся человеком.

И самое страшное – где-то глубоко внутри, под слоями страха, гнева и отвращения, я все еще чувствовала тень той любви, которая когда-то связывала нас. Тень, которую не смогли стереть ни клеймо на плече, ни угрозы, ни жестокость.

И это пугало меня больше всего.

Фатима появилась в столовой точно в семь вечера, словно материализовалась из воздуха. Я услышала ее шаги еще за несколько минут до появления – размеренные, властные, отбивающие четкий ритм на каменном полу. Каблуки цокали, как метроном, отсчитывая секунды до встречи с женщиной, которая, судя по словам Саида, могла сделать мою жизнь невыносимой.

Дети уже сидели за столом – Абдул прямо, как солдатик, Амина жалась к брату, поглядывая на дверь с нескрываемым беспокойством. Они знали бабушку. И боялись ее.

Когда дверь открылась, я поняла почему.

Фатима была высокой, статной женщиной лет шестидесяти, с лицом, которое когда-то наверняка считалось красивым, но теперь казалось высеченным из мрамора. Черные волосы, тронутые сединой, были убраны в строгий пучок. Глаза – такие же черные, как у Саида, но холодные, как горные озера зимой. На ней было темное платье, закрытое до горла, без единого украшения, кроме тонких золотых серег.

Она осмотрела комнату одним цепким взглядом, задержалась на детях, кивнула им почти незаметно, а затем перевела внимание на меня. И я почувствовала, как воздух в комнате сгустился, стал давить на плечи, на грудь, заставляя дышать чаще.

– Значит, ты и есть та самая Саша, – сказала она, и в ее голосе не было ни теплоты, ни злости – только констатация факта. – Женщина, из-за которой мой сын чуть не потерял все.

Я встала, как велели правила приличия, которым меня учили в детстве. Фатима подошла ближе, остановилась в двух шагах от меня, изучая, словно товар на рынке.

– Садись, – приказала она, и я села, чувствуя себя школьницей на экзамене.