Саид не замешкался. Просто отложил вилку, аккуратно, без раздражения, и поднялся. Стул скрипнул по мрамору.

– Да, слушаю, – сказал он коротко и вышел в коридор.

Я слышала его голос. Он стал другим – твёрдым, как нож. Потом перешёл на чеченский. Я не всё понимала, но знала по интонации: что-то пошло не так. Там, в его мире.

Отрывистые слова звучали глухо, как удары по столу.

– Разберись. Немедленно. До утра, иначе – сам знаешь, – донеслось до меня.

Я вздрогнула. Тихо. Не от страха – от осознания: у него есть жизнь, в которой мне нет места.

Дверь хлопнула. Он ушёл. Не попрощался. Ни взгляда. Ни жеста.

Я посмотрела на его тарелку – почти полная. Запах мяса, розмарина, моих стараний – всё повисло в воздухе, как насмешка.

Слезы подступили к горлу. Я сглотнула.

– Мама, а папа даже не поел… – тихо сказала Амина.

Я обернулась к ней и села на корточки.

– Ничего, солнышко. У папы дела. Он обязательно поест потом. А мы с тобой почитаем сказку, помнишь? Про фею и замок.

Дети доедали в тишине. Я убирала со стола – аккуратно, стараясь не звякать посудой. Руки будто налились свинцом. Даже фарфор казался тяжёлым.

Когда дети заснули, я вернулась в спальню. Свет был мягким, тёплым. Я подошла к зеркалу.

Моё отражение встретило меня безмолвно. Шёлковое платье облегало фигуру, волосы уложены, макияж свежий, серёжки с бриллиантами мягко поблёскивали в свету лампы.

Я выглядела идеально. Почти. Только глаза были… не те.

Я наклонилась ближе. И вдруг почувствовала – внутри меня что-то дрогнуло.

Я не узнавала себя.

Где та я, которая смеялась до слёз, жила на запахе моря и шёпоте Саида по утрам?

Передо мной стояла женщина. Красивая. Дорогая. Чужая.

Саид не пришёл ночевать.

Это не было чем-то необычным – работа, встречи, кто-то важный приехал. Я даже не написала ему. Не позвонила. Он не любит, когда его тревожат без причины. А я… я слишком хорошо выучила правила этой игры.

Я сняла ожерелье и положила его на туалетный столик. Оно было прохладным, как всегда. Переливалось в свете лампы – красиво, идеально, безупречно. Как будто у него своя жизнь, у меня своя. Только между нами – тонкая нитка жемчуга, что держит всё вместе. Или душит. Я ещё не решила.

Я села на край кровати и посмотрела на её безупречно заправленную поверхность. Всё чисто, выглажено, как и должно быть. Только в центре – пусто. Он не пришёл. А я не злюсь. Просто… тихо.

Я легла, но сна не было. Пустота тянула за грудную клетку, как будто внутри скопилось слишком много воздуха. Мысли кружились, цеплялись одна за другую: о детях, о вечере, о том, как он посмотрел сегодня, и как не сказал ни слова, уходя. Я не обижалась. Просто… не понимала. Когда это стало нормой?

Под утро я встала и подошла к окну.

Каскала просыпалась – лениво, но красиво. Фонари ещё не погасли, а на улицах уже шевелились первые тени. Люди куда-то шли, тянули за собой сумки, открывали ставни.

Я смотрела вниз и думала, что этот город, каким бы ни был – красивым, шумным, полным солнца – он не знает, что происходит у меня внутри. Он даже не замечает. А ведь когда-то и я жила – по-настоящему, с запахами, вкусами, с ощущением времени. А теперь я просто… функция. Хозяйка. Мать. Жена. Вещь.

Утренний свет прокрадывался сквозь плотные шторы, растекаясь по полу тонкими золотыми прожилками, словно пытался оживить мёртвую тишину спальни. Я сидела на краю кровати, сжав в руках телефон, будто он был куском льда, срастающимся с моей кожей. Пальцы немели, пульс глухо отдавался в висках, и внутри – между рёбрами – разрасталась тревога: не резкая, не паническая, а вязкая, тягучая, как смола. Я смотрела на экран, на маленький серый архив, пришедший от неизвестного отправителя. Он не подписался. Не добавил ни фразы. Только одно имя файла – "Смотри".

Я не хотела открывать. В каждом атоме моего тела жила мольба отступить, не нажимать, забыть, выбросить, стереть. Но палец всё равно коснулся экрана – лёгким, предательским движением, и всё покатилось.