Я начала осторожно, обходя острые углы. Рассказала о контроле, о том, что муж не позволял мне общаться с родными, о психологическом давлении. Мария Васильевна слушала, изредка кивая, делая пометки в блокноте.

– А физическое насилие было? – спросила она прямо.

Я замолчала. Как объяснить ей про клеймо? Про то, что Саид никогда не бил меня, но причинял боль более изощренными способами?

– Покажите, – сказала адвокат тихо. – Я видела многое за свою практику. Меня ничем не удивишь.

Я стянула свитер, обнажила плечо. Мария Васильевна ахнула, сняла очки, протерла их дрожащими руками.

– Боже мой, – прошептала она. – Он клеймил вас?

– Раскаленным железом. Сказал, что это навсегда. Как и я – его.

Адвокат встала, подошла к окну, постояла молча. Потом вернулась к столу, села.

– С таким мужем разводиться опасно, – сказала она прямо. – Он может не согласиться. Может угрожать. Может…

– Он согласился, – перебила я. – Вчера. Сам сказал, что подпишет любые документы.

– Действительно? – Мария Васильевна подняла бровь. – Странно. Обычно такие мужчины не отпускают жертву добровольно.

Жертву. Она назвала меня жертвой, и что-то болезненно сжалось в груди. Потому что это была правда. Как бы я ни пыталась себя убеждать, что была сильной, что боролась – я была жертвой. Годами.

– Может быть, он понял, что зашел слишком далеко, – предположила я.

– Может быть, – согласилась адвокат, но в ее тоне чувствовались сомнения. – В любом случае, нужно действовать быстро. Подготовлю документы, отправлю ему на подпись. Но вы должны быть готовы к тому, что он может передумать.

Я кивнула, понимая логику. Саид был непредсказуем. То, что он согласился вчера, не гарантировало согласия завтра.

– Есть еще один вопрос, – добавила Мария Васильевна. – Имущество. Дом, машины, счета. Вы на что-то претендуете?

– Ни на что, – ответила я быстро. – Я просто хочу свободы. Для себя и детей.

– Алименты?

– Тоже не нужны. Мы справимся сами.

Адвокат посмотрела на меня с удивлением.

– Вы уверены? Он богатый человек, судя по всему. Имеет право содержать детей.

– Я не хочу быть ему ничем обязанной. Ничем. Пусть наш развод будет чистым – без денег, без взаимных претензий, без связей.

Мария Васильевна пожала плечами.

– Как скажете. Хотя это не совсем разумно с практической точки зрения.

Разумно или нет, но я не могла иначе. Каждый рубль от Саида был бы цепью, привязывающей меня к прошлому. Я хотела начать новую жизнь с чистого листа.

Документы пришли через неделю. Подписанные. Без единого исправления, без возражений, без условий. Саид согласился на все – развод, отказ от родительских прав, отсутствие алиментов. Как будто спешил избавиться от нас.

И это было больнее всего.

Я сидела на кухне родительского дома, держала в руках бумаги, которые делали меня свободной, и плакала. Не от радости – от боли. Потому что так легко отпустить можно только то, что тебе не дорого.

– Мама? – Абдул заглянул в кухню. – Что случилось?

– Ничего, сынок, – я вытерла слезы. – Просто… просто оформила развод с папой.

Он сел рядом, взял мою руку в свои – уже большие, мужские руки.

– Ты жалеешь?

Вопрос в лоб. Мой умный мальчик видел больше, чем должен был видеть.

– Не знаю, – призналась я. – Разумом понимаю, что это правильно. А сердцем…

– Сердцем все еще любишь его?

Я посмотрела на сына – на его серьезное лицо, темные глаза, точь-в-точь как у Саида. И поняла, что не могу ему лгать.

– Да, – сказала я тихо. – До сих пор люблю. И ненавижу себя за это.

Абдул молчал, обдумывая мои слова.

– А он любит тебя? – спросил он наконец.

– Думаю, да. По-своему. Но его любовь… она причиняет боль. Разрушает. И я не могу больше этого выносить.

– Понятно, – кивнул мальчик. – Значит, ты спасаешь нас. И себя.

Из уст ребенка это прозвучало так просто, так ясно. Я спасаю нас. От любви, которая стала ядом.

В тот же день произошло то, чего я не ожидала. Меня затошнило во время ужина. Резко, внезапно, так что пришлось бежать в туалет. Мама проследила за мной, постучала в дверь.

– Сашенька, что с тобой?

– Не знаю, – ответила я, ополаскивая лицо холодной водой. – Наверное, нервы. Слишком много стресса.

Но мама смотрела на меня странно. С подозрением и надеждой одновременно.