– Когда он выпустил меня, я стала идеальной женой. Покорной. Тихой. Послушной. Рожала ему детей, вела хозяйство, улыбалась гостям. И он был счастлив.

– И ты? – спросила я, хотя знала ответ.

– А я научилась находить удовольствие в другом, – Фатима повернулась ко мне, и в ее глазах плескалось что-то темное, жуткое. – В власти над теми, кто слабее. В наблюдении за тем, как другие проходят через то же, что прошла я.

Она подошла к моему стулу, положила руку мне на плечо – точно туда, где под одеждой жгло клеймо Саида.

– Ты носишь метку моего сына, – сказала она, и я поняла – она знает. Видит сквозь ткань рубашки. – Это хорошо. Это означает, что ты принадлежишь нашему роду. Навсегда.

Ее пальцы сжались сильнее, впиваясь в больное место.

– Но принадлежность означает обязанности. Правила. Законы, которые ты должна выучить, если хочешь выжить.

– Какие правила? – спросила я, стараясь не показать боль.

– Первое правило: никогда не перечь мужчинам этого дома при посторонних. Твое мнение никого не интересует. Ты украшение, а не советчик.

Она отпустила мое плечо, начала ходить вокруг стула, как хищник вокруг добычи.

– Второе правило: дети должны уважать старших. Не любить – уважать. Страх – лучший учитель дисциплины.

– Они мои дети, – сказала я, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. – Я сама решаю, как их воспитывать.

Фатима остановилась передо мной, наклонилась так, что наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

– Твои дети? – переспросила она тихо. – Ты была где-то месяцы. Кто их кормил? Кто учил? Кто защищал от ночных кошмаров?

Удар был точным и болезненным. Я закрыла глаза, чувствуя, как слезы жгут веки.

– Я. Я была с ними, когда тебя не было. И они слушались меня. Потому что я сильная. А ты…

Она выпрямилась, оглядела меня с откровенным презрением.

– Ты слабая. Мягкая. Глупая. И если не изменишься – сломаешься. Как сломались все слабые женщины в этом роду.

– Что ты хочешь от меня? – спросила я, открывая глаза.

– Научить тебя выживать, – ответила Фатима. – Стать такой, какой должна быть жена Саида. Матерью его детей. Частью нашего клана.

Она подошла к стене, где висела старая фотография – мужчина в форме, рядом с ним молодая женщина с ребенком на руках.

– Это мы, – сказала она, не оборачиваясь. – Я, мой муж и маленький Саид. Мне было двадцать два. Я думала, что знаю, что такое любовь.

Фатима повернулась, и я увидела в ее глазах отблеск того далекого горя.

– Любовь – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. В нашем мире есть только сила и слабость. Хищники и добыча. Те, кто берет, и те, у кого берут.

Она подошла ко мне, присела на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Саид тебя не отпустит. Никогда. Ты можешь провести остаток жизни, сражаясь с этим фактом, ломаясь о него, как волна о скалу. А можешь принять и научиться извлекать выгоду.

– Какую выгоду? – прошептала я.

– Власть, – ответила она просто. – Настоящую власть. Не над Саидом – это невозможно. Но над всеми остальными. Над детьми. Над прислугой. Над теми, кто слабее тебя.

В ее глазах загорелись огоньки, словно она вспоминала что-то приятное.

– Знаешь, что я сделала с первой женой младшего сына моего мужа? – спросила она. – Она тоже была такой, как ты. Мягкой. Добренькой. Все время плакала, жаловалась на жестокость мужа.

Фатима встала, отошла к окну.

– Я заперла ее в ледяном погребе. На три дня. Без еды. Без воды. Без света. А потом спросила: "Ты все еще думаешь, что твой муж жесток?"

Меня затошнило. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть.

– После этого она стала идеальной женой, – продолжила Фатима равнодушно. – Никогда не жаловалась. Никогда не плакала. Рожала детей и благодарила за каждый день жизни.

– Ты чудовище, – прошептала я.

Фатима повернулась ко мне и улыбнулась – холодно, торжествующе.

– Конечно, – согласилась она. – Но я живое чудовище. Которое контролирует свою жизнь. А не безвольная кукла в чужих руках.

Она подошла к двери, остановилась на пороге.

– У тебя есть выбор, дорогая, – сказала она, не оборачиваясь. – Стать такой, как я. Или сломаться, как все остальные. Третьего варианта нет.

Дверь закрылась, и я осталась одна в огромной столовой, среди остатков ужина и призраков чужого прошлого.