Но есть ощущение, что оставить ее одну в этот момент — лучший подарок, который я могу сделать.

— Ты не права, и когда станешь мамой, обязательно меня поймешь. Уйти от своего ребенка сложнее всего. Но оставшись, я сделаю тебе только хуже. Вещи соберу на свое усмотрение, а ты… отдыхай. Сон лечит. Завтра я обязательно позвоню. Ее лицо искажается в детской, злой обиде.

— Если уйдешь, я тебя не прощу! — кричит, сжимая целой рукой край одеяла. — Значит, нет у меня больше матери, значит я теперь сирота!

Я разворачиваюсь и выхожу из палаты. Не оборачиваюсь.

Дверь впереди — самая тяжелая, которую мне приходилось закрывать за собой. Но другого выхода нет.

Сделать этот шаг было больно, но иначе — нельзя. Иначе я навсегда потеряю своего ребенка.

От волнения, у меня дрожат ноги, я почти падаю, упираюсь спиной в стену и плечо Давида, который тотчас подхватывает меня под локоть. — Как ты?

— Ужасно.

— Тогда дай я отвезу тебя домой, — выдыхает он мне в висок. — Все наладится. Обещаю, уже завтра не будет так плохо как сейчас. Мы идем по длинному белому коридору, держимся за руки, я слышу, как мерно бьется его сердце и как мое, заполошное, суетливое, подстраивает ход своего механизма под него.

Одно только присутствие Давида успокаивает, возвращает меня обратно на землю.

На выходе из отделения, уткнувшись в телефон, что-то печатает тот врач, который встретил и проводил меня к Регининой палате.

Увидев нас, он отложил мобильник, улыбнулся и вдруг подмигнул мне.

— Ну, характер, да? Я как-то в отпуске был в Барселоне, смотрел корриду, но такого даже там не видел.

Он говорит это с таким азартом, что я теряюсь. А потом вглядываюсь в сухую, высокую фигуру доктора, если заменить медицинский халат на красную куртку, он и сам станет похож на мотадора.

— А вы женаты? — спрашиваю, сама не зная, зачем. — Да куда там, — отмахивается врач, — нам больница и жена и любовница, времени вообще ни на что нет. Ну, я пошел? К вашей бесячке, страсть как люблю таких буйных, надо было мне не в травматологию, а психиатрию идти. Там как раз такие. — Удачи, тореодор, — шепчу тихо, сквозь улыбку и только крепче сжимаю руку Давида.

Что ж, кажется, Регина встретит Новый год не одна.

А когда мы выходим на улицу, первое, что видим, летящие с неба хлопья снега. Такого белого, что глаза слепит. И кажется, что эта искрящаяся белизна, шанс и нам стать чуть светлее, чуть чище, и снова поверить в чудо.

Весь день в квартире царит приятная, но нервная суета. Я будто дебютантка, которая готовится к своему первому балу. На кровати разложены десятки нарядов, на столе на кухне разбросана косметика, в ванной залп из парфюмерных «пшиков», которыми я стреляла как зарядами из пушки, пока не выбрала тот самый, а я мечусь между комнатами и не знаю, за что хвататься.

Если бы не Рая с Давидом, я бы просто сошла с ума!

Дава наблюдает за тем, как я ношусь от кровати к комоду, и улыбается, подперев плечом дверной косяк. В его глазах — та самая смесь нежности и веселья, от которой я всякий раз таю. Как сейчас. Смотрю и хочется улыбнуться в ответ. — Ты как Золушка перед балом, — уголки его губ подрагивают, — только вместо кареты такси бизнес класса, а вместо феи крестной — фея двоюродная сестра. — Пошути мне тут, — фыркаю, пытаясь застегнуть сережку дрожащими пальцами. Хоть с чем-то я определилась. Серьги самые простые, золотые монтеки из моей шкатулки. — У Золушки все плохо закончилось, не хочу повторять ее судьбу. Господи, ну почему надо было назначать все на праздники? Давид, ну никто же не придет, люди салаты доедабт, и огонек на повторе досматривают, а тут презентация какой-то… — не какой-то, а самой лучшей писательницы в категории женский роман, — он мягко заканчивает за меня, подходит сзади и обнимает. — Мне звонили из Глобуса, все билеты уже проданы. Все до единого, милая. Люди ждут твою Нику сильнее, чем повтор Иронии судьбы по телевизору. Я отворачиваюсь к окну, сглатываю. — Жаль, что ее, а не Анису, — вырывается у меня тихий, почти детский вздох. Дава мягко поворачивает меня к себе. Его ладони лежат на моих плечах, чуть дрожа. — Ее бы они полюбили даже сильнее Ники. Но ведь ты сама не хочешь знакомить их с Анисой? — говорит он тихо, глядя мне прямо в глаза. — Ты сама даешь им шанса узнать ту роскошную женщину, которую я вижу каждый день. — Давид берет у меня из рук непослушную сережку. Его пальцы теплые и уверенные. Он ловко застегивает застежку, и целует меня в шею, приобняв за талию и притянув к себе. После его поцелуя снова становится легче дышать. Я делаю глубокий вдох и иду в спальню, возвращаясь с огромным чехлом для платья.