Стоит мне выйти из машины, как к нам почти бегом бросается знакомый администратор. — Давид, ты уверен, что это хорошая идея? — шепчет он, нервно поглядывая на меня. — Может, перенесем? Подождем, пока скандал не уляжется? Давид не отвечает. Он просто смотрит на меня и его взгляд говорит, что решаю здесь я.
Я вздыхаю. Ну, второй раз я это платье вряд ли надену, а покрасоваться в нем очень хочется, так что назад пути нет. И потом, Давид был прав, я слишком заигралась в чужую жизнь под чужим именем, пора снять эту маску. Почему бы не сейчас?
Мягко киваю.
Только получив от меня сигнал, Дава поворачивается к администратору:
— Лично я уверен абсолютно. Презентация состоится либо сегодня, либо уже никогда. — И сжалившись над беднягой, добавляет уже мягче. — И потом, дружище, ты мне за это спасибо скажешь. Я вхожу в магазин, стараясь не обращать внимания на редкие вспышки камер и обидные выкрики из толпы.
Воздух в зале густой и неподвижный. Здесь пахнет не книгами, а нервным ожиданием. Сотни людей выдыхают одновременно и замирают. Я иду к сцене и чувствую на себе их взгляды — колючие, изучающие, недобрые. Горло внезапно пересыхает. Подхожу к столику с моей карточкой, невольно замечая, что там написано имя Ники. Беру стакан с водой и делаю несколько мелких глотков. Не то чтобы очень хочется пить, просто нужно чем-то занять руки и выиграть пару секунд. Нахожу глазами Давида. Он сидит в первом ряду, откинувшись на спинку стула, и смотрит на меня с таким спокойствием, будто мы в уютной гостиной, а не эпицентре потенциального скандала. И его уверенность в себе, во мне, в нас, словно жидкость по сообщающемуся сосуду переходит ко мне, отчего становится гораздо легче
Опускаюсь в кресло, проверю микрофон. Пытаюсь улыбнуться, откашливаюсь. Собираюсь с духом, чтобы произнести заученное приветствие.
И тут же слышу из зала резкий, дрожащий голос:
— Вам вообще не стыдно? Как вы можете смотреть нам в глаза после своего обмана?
В последнем ряду поднимается молодая женщина. На руках — грудной ребенок, а за штанину ее тянет карапуз лет трех. Уставшее лицо, растрепанные волосы. Смотрю на нее — и вижу себя только тридцать лет назад. Такую же измотанную, с маленькой Региной на руках, вечно невыспавшуюся, пытающуюся успеть невозможное.
Сколько ее младшему? Не больше года. И она, несмотря на детей, непогоду и праздничную суету, нашла время прийти сюда. Ко мне.
Сейчас я понимаю особенно четко. Нравится мне или нет, но именно для таких женщин я и пишу свои книги. И именно перед ними мне сейчас предстоит держать ответ.
Поворачиваюсь к суетящейся рядом организаторше:
— Милая, — не помню ее имени, — помогите, пожалуйста, моей гостье сесть поближе, желательно с краю, чтобы если малыш разнервничается, можно было пройтись с ним. И принесите раскраски с карандашами, это поможет занять старшего.
Пока та бросается выполнять просьбу, я возвращаю взгляд к той женщине и стараюсь улыбнуться именно ей. — Спасибо, что нашли время прийти, — говорю, и сама удивляюсь той твердости, которую обрел мой голос. — Понимаю, как это было непросто. Насчет вашего вопроса… Как видите, мне не сложно смотреть вам в глаза, потому что я не считаю себя в чем либо виноватой. Или вы ждали чего-то другого?
И хоть женщина, задавшая вопрос тушуется, такие, как правило, не любят, когда с ними выходят на открытый диалог, другие недовольно галдят.
Я повышаю голос, чтобы перекричать их. Начинаю с приветствия, как репетировала. Мои фразы звучат немного казенно, так, будто их писала не я. А их и правда писала не я, а менеджер по развитию бренда, которого нанял Давид.
Говорю о силе женской солидарности, о важности быть услышанной. Фразы льются гладко, но звучат чуждо, как будто я зачитываю пресс-релиз. Это слова, написанные для Ники Зельбер. Ядовитой роскошной бабочки. А не для Анисы Самойловой. Бывшей жены, не очень хорошей матери, и женщины, которая просто хотела писать книги.
Еще пара таких правильных предложений — и я окончательно потеряю и себя, и этот зал. Вдруг становится понятно, что дальше так нельзя.
— Господи, да какая же скука! — говорю, прежде чем успеваю подумать. Организатор встречи недовольно сопит, в зале происходит движение. А Давид улыбается, показывая взглядом на микрофон у меня в руке. Вот же, так разнервничалась, что совсем про него забыла.