— Не случилось? — Регина с ужасом смотрит на меня. — Мам, эта… она напала на меня! На парковке! Избила, понимаешь? — Понимаю, — говорю я. Это слово кажется пластиковым, ненастоящим. Ужасный поступок, да! Но я хочу сказать, что ему предшествовал другой, не менее отвратительный. Что нельзя безнаказанно врываться в чужие жизни. Нельзя вести себя так, как вела моя дочь и думать, что тебе за это ничего не будет. Но вместо нотаций, говорю: — Все наладится. — Ничего не наладится! — она почти рыдает. — Саша меня бросил! Это так нечестно! Она плачет о предательстве мужчины, о несправедливости. Ее мир рухнул, но он был таким хрупким, таким ненастоящим. И теперь она не видит, что все разрушилось не само по себе, а из-за фундамента, который она сама и заложила.

— А ты рассчитывала на другую реакцию? После того, как вошла в чужую семью?

— Да никакой там семьи нет! — вспыхивает Регина, в ее глазах загорается знакомый огонь. Господи, как же она похожа на своего отца, даже страшно. — Он женился по залету! Она его на ребенке держит! — А он позволяет себя держать, — парирую, чувствуя, нарастающую усталость. — Если мужчина остается с женщиной без любви, ради денег и комфорта, то как это назвать? В мое время было отличное слово — проституция. Ты такого мужчину себе хочешь? Продажного, слабого? — А где, скажи, взять сильных? — Она вскидывает на меня заплывшие глаза и щурится от света лампы. — Может адрес дашь, где таких раздают? Тебе вот везет, развелась и… опять. Да не хмурься, уже все знают про дядю Давида. Видимо, кому-то просто дано, а на мне природа отдохнула. И буду я теперь одна. Она произносит это с такой обидой, словно у нее игрушку отобрали. Я вижу не боль от потери человека, а уязвленное самолюбие. Полезный опыт. Жаль, что он пришел так поздно и такой ценой. — Я ее засужу, мам! Эту клушу! — заявляет Регина, после небольшой паузы. — Нет, — отвечаю я просто и четко. — Не будешь. Камеры на парковке наверняка случайным образом окажутся неисправны. Охрана ничего не видела. Свидетелей нет. Ты ничего не докажешь, только опозоришься.

— Я жертва! Жертву не могут опозорить!

— Ты жертва в моменте, но ведь если начнут копаться в этой истории, там всплывут другие, более пикантные детали? Станет известно и про твой роман, и про то, как рискуя интересами издательства, ты отдала перспективные книги Тепляковым. Как это отразится на твоей карьере? Ты теперь не просто женщина, ты еще и руководитель компании.

— Тогда я уничтожу отца, — упрямо выдвигает подбородок Регина. — Это все он, это все из-за него! Отворачиваюсь к окну, чтобы не смотреть на дочь. Мне самой противно от мысли, что этой истории дал ход именно Боря. Как то оно мелочно и не по-мужски. С другой стороны, а был ли когда-то мужчиной мой бывший муж? Сейчас я в этом не уверенна.

— Делай как знаешь, останавливать не буду. Но я бы и тут мараться не стала.

— Я никогда с ним больше не заговорю! Никогда не прощу! — обиженно шепчет Регина. В этот момент мне ее почти жаль. В один день потерять и любимого мужчину и отца.

— Твое право, — говорю еле слышно.

Мы молчим. В тишине слышны шаги в коридоре, чей-то разговор по телефону, скрип кровати за стеной.

Не знаю, о чем сейчас думает Регина, я лично о том, как же я так ошиблась в воспитании. Ведь я пыталась, правда пыталась отдать всю себя дочери. Любила, оберегала, старалась понять и принять, что она другой, не похожий на меня человек. Но вместо ответной любви получила такой махровый эгоизм, что даже сейчас нельзя пробиться через его броню. — Мам, — всхлипывает Регина. — Больно. Так больно. — Где? — поворачиваюсь, всматриваюсь в опухшее от слез и ссадин лицо. Мне сказали, что ей колют обезболивающее, поэтому болеть не должно. — Тут, — она прижимает ладонь к груди. — Мамочка, что же так больно?

И плачет. Горько. Навзрыд. Хрупкие плечи дрожат от рыданий, пока Регина причитает: «Что же я наделала, как я все это допустила!».

Наверное, нужно как-то помочь ей, но сейчас я даже шага не могу сделать. Стою и не дышу. Потому что боюсь спугнуть. Может быть, я ошиблась? Может, под этой маской стервы и манипуляторши все же есть что-то живое, что еще можно спасти? — Пройдет, — тихонько глажу Регину по руке. — Обязательно пройдет. Она успокаивается, отворачивается в сторону и, судя по медленно закрывающимся векам вот-вот заснет. Спрашиваю, какие вещи передать, чем могу порадовать ее в Новый Год?

После этих слов Регина резко раскрывает сонные глаза.

— В смысле? А ты… не останешься? Со мной? Я думала, мы встретим Новый Год вместе, вдвоем.

— Нет, — отвечаю спокойно, без каких-либо сомнений, — прости, милая, но у меня другие планы. — А, ну да, — она обиженно поджимает губы. — У тебя же теперь есть новый мужчина, на которого и дочь променять не страшно. Получается, меня все кинули, даже ты. Мам, ты что, совсем меня не любишь? Я смотрю на нее, и думаю, какая же у меня красивая дочь. И какая она при этом дурная. — Люблю, — отвечаю, встав на ноги. Находиться здесь дальше не имеет смысла. — Очень люблю. Просто сейчас ты мне не нравишься. И я не могу поддержать тебя в том, что ты делаешь. Так что, прости.

— Бросишь меня? Конечно, уйти так легко, — губы ее дрожат снова.

Жалко ли мне Регину в этот момент? Очень.