Сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет. Я не могу. Я не могу подвести всех этих женщин, что смотрят на меня с надеждой. Я не могу подвести Нику Зельбер, которую сама же и придумала. Даже если он узнал… какая разница? Я больше не Аниса Самойлова, технический редактор семейного издательства. Я — автор.

Я делаю глубокий вдох. И выдыхаю воздух напополам со страхом. Что-то во мне меняется: на губах играет хитрая улыбка, спина выгибается в легком, вызывающем прогибе. Я облокачиваюсь на стол с такой небрежностью, будто делаю это каждый день. Подношу микрофон ко рту, так близко, что кажется, он вот-вот запачкается моей помадой. — Раз-раз, — проверяю звук. Мой голос — низкий, грудной, с легкой хрипотцой. Почти как у Раи. Я копирую ее актерскую, слегка театральную манеру. Получается на удивление естественно. — Время томных девственниц, — делаю я паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — ушло. — Кто-то в зале смущенно хихикает. — Повзрослели читатели. Повзрослела… и главная героиня. Я бросаю взгляд на первый ряд. Прямо на Борю. Он сидит, не мигая, с открытым от изумления ртом. — Теперь женщина сорока, пятидесяти и дальше — это не просто чья-то мама или тетка. Не второстепенный персонаж. Она — та, вокруг которой происходит вся история. Ее история. Я вижу, как кивают женщины в зале. Вижу их блестящие глаза. И где-то там, прямо перед собой, вижу его застывшее лицо.

Слова льются сами, легко и уверенно. Я говорю не о книгах, а о своих читательницах — этих удивительных, умных, чувственных женщинах. О том, что именно их образ вдохновлял меня и не дал бросить начатое. И зал взрывается. Это не просто аплодисменты. Это гром, гул, счастливые возгласы. Женщины вскакивают с мест, кто-то щелкает меня на телефон, кто-то плачет, кто-то кричит «браво!». Я вижу их сияющие, благодарные лица и чувствую ком в горле. А потом смотрю вниз на своего мужа. Боря медленно поднимается вместе со всеми. Он не аплодирует. Он просто стоит, все с тем же остекленевшим, нечитаемым взглядом, уставившись прямо на меня. Я посылаю ему легкий, почти невесомый кивок, королевский жест благодарности, и под гром оваций схожу со сцены. Спина прямая, голова высоко поднята, каждый шаг — уверенный и соблазнительный. О Боже, дай мне сил не рухнуть прямо здесь. Я пробираюсь в комнату для отдыха, типовую для выставочных залов, захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной, вся дрожа. Адреналин отступает, оставляя после себя пустоту и дикую усталость. Руки трясутся. Я отхожу и опираюсь о стол, пытаясь отдышаться. Узнал? Не узнал? Что он сейчас думает? Что сделает? Разорвет на части при всех? Опозорит? Станет шантажировать? Или просто развернется и уйдет?

Боже… Боже… Боже… Боже… Я так поглощена этим ужасом, что не слышу скрипа двери и оборачиваюсь только когда легонько щелкает замок.

— Привет, — раздается знакомый Борин голос.

Я замираю, вжимаясь спиной в холодную стену. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно во всем павильоне. Вот оно. Сейчас он сорвет с меня этот парик, этот пиджак и закончится этот жалкий карнавал! Сейчас он назовет меня по имени тем которого тоном, от которого всегда сжималось все внутри.

Унизит.

Растопчет.

Посмеется.

Но Боря не двигается с места. Он стоит, заложив большие пальцы за ремень, и смотрит на меня со странным благоговением в лице. Такие лица я видела в документальном фильме об Индии, где показывали людей, собравшихся в храме богини Лакшми. Они ей поклонялись, они приносили ей дары, они ее обожали.

Но не хочу быть добренькой, красивенькой Лакшми!

Хочу быть сильной и мстительной Кали!

Тоже Богиня, между прочим.

— Вы знаете, — Откашлявшись, произносит муж, его голос звучит непривычно задумчиво, почти тепло, — меня ваша речь… проняла. Серьезно. Все, что вы сказали… я буквально на днях думал о том же. Как люди нас, зрелых, недооценивают. Смешно, правда? Я не шевелюсь, не дышу. Что это? Новая тактика? Игра в кошки-мышки? Он улыбается робкой, чуть кривой улыбкой.