Но мне его не жаль. Совсем. Недавно я сама пережила подобное падение. Но встала, отряхнулась и стала только сильнее.

— Вы… вы все об этом пожалеете, — бормочет он, уже отступая. — Я не позволю так с собой обращаться! Слышите меня?

Мы слышим. Но не обращаем на эти угрозы никакого внимания. Борис часть моего прошлого, которое закончилось, и которое не затянет меня обратно.

Жить вчерашним днем неблагодарная глупость, особенно когда собственное будущее стоит рядом, смотрит так проникновенно и не отпускает мою руку.

Как мне нравится музыка Таривердиева. Кажется, она будит в каждом из нас что-то волшебное. Ты просто слышишь знакомый мотив, а в душе уже праздник. Прямо как сейчас.

Я застегиваю серебряную заколку в волосах и ловлю собственное отражение зеркале. За спиной — наряженная елка, единственный источник света в гостиной. Красивая, натуральная. У меня сто лет не было натуральной елки, и эта новизна вызывает особенное чувство в груди.

В квартире пахнет хвоей и мандаринами, эта знакомая праздничная смесь почему-то отзывается по-новому. Спокойно. По-домашнему. В холодильнике ждет своего часа фаршированная рыба, которую мы вчера готовили вместе, смеясь над тем, что Давид даже сюда умудрился приплести хинкали.

— Не понимаю, что не так. Лучшее дополнение к любому блюду, — причитал он, пока я хохотала, распластавшись на стуле.

Мы решили встретить Новый год вот так, без шума и гостей. А на Рождество — прийти к Рае, она нас как раз приглашала. После всех лет, когда мой дом на праздники превращался в проходной двор, эта тишина кажется самым дорогим подарком. С кухни доносятся его шаги. Давид подходит, и все мое существо настраивается на его присутствие, как на верную ноту. Вот он, мой новый год. По настоящему Новый, и действительно волшебный.

Когда я — только для него. А он — только для меня.

Вот только в глазах Давы не привычная нежность, а беспокойство, он протягивает мне телефон и почему-то шепчет:

— Тебе звонят… На экране имя, которое я не ждала увидеть.

Она не звонит.

Никогда. Мысли мгновенно становятся острыми и холодными. — Выключи, пожалуйста, музыку — прошу Даву и беру трубку. — Регина? Тишина в ответ, а потом… — Мам… Мамочка, мне так плохо. И вот… Все, что было между нами — все обиды, все претензии, та стена из невысказанного — рассыпается в прах. Одна слезинка твоего ребенка оказывается сильнее всех ужасных слов, которые мы пытались задеть друг друга. Один всхлип стирает все. Остается только пустота, которую надо немедленно заполнить действием. — Где ты? — вопрос звучит резко. Я уже не здесь, я уже там, где она. — Куда ехать? Ответ доносится сквозь рыдания. Я кладу трубку, поворачиваюсь. Давид уже держит мою сумку и ключи от машины. Ни единого лишнего слова. и Господи, как я благодарна ему за это.

Через пять минут мы мчимся по городу. Огни уличных гирлянд расплываются в темноте за окном. В голове прокручиваются самые невероятные и самые ужасные варианты. Автомобильная авария. Несчастный случай. Что-то еще хуже. Она не могла оказаться в больнице просто так. Просто так Регина бы мне не позвонила. Значит, случилось нечто, выходящее за рамки всех наших ссор и конфликтов. Нечто настоящее.

На четвертом этаже, у входа в отделение, нас встречает врач. Долговязый худой мужчина без каких-либо эмоций на лице. Судя по глазам, он не спал целую вечность. Его лицо на секунду оживает, когда он узнает, к кому я пришла, но потом снова становится серым и безучастным. Он говорит четко, без сантиментов: сложный перелом, но благодаря молодому возрасту пациентки, все срастется. Ушиб ноги не вызывает никаких опасений. А лицо, так его и намулевать можно.

Он так и говорит — намулевать.

— Девчонки в моей школе дрались жестче. Это так… потолкались. Дверь в палату поддается бесшумно. Комната погружена в полумрак, и в этой темноте выделяется единственная койка, на которой, скрючившись, лежит Регина. Загипсованная рука, забинтованная нога, темное пятно синяка под глазом и ссадина на губе.

Да, девчонки может и дрались у кого-то в школе, но моя дочь впервые столкнулась с физическим проявлением насилия.

Она поворачивает голову. Глаза распахиваются.

— Мам…

— Тише, моя хорошая, — слышу я собственный голос. Такой ровный и тихий, будто кто-то внутри взял и выключил все эмоции. — Все в порядке. Ты в безопасности, в больнице, здесь тебе помогут. Ничего плохого не случилось.