Вспоминаю ее спокойное, волевое лицо на портрете.

— Представляю, каким тоном она это говорила, — тепло улыбаюсь я, — никто бы не решился ослушаться твою жену.

— Так прямо и никто. Я вот выполнил не все ее просьбы, — он усмехается, но как-то по-новому, горько. — Например, я так и не женился снова. Хотя она очень настаивала.

— Да? А почему?

Говорю, и только потом думаю, что за глупость сморозила. Больно кусаю себя за язык. Господи, что за бестактность!

От стыда хочется провалиться под пол, прямо к соседям. Но Давид и так живет на первом этаже, и, подозреваю, падать ниже здесь просто некуда. Кое-как заставляю себя посмотреть на друга, но вижу, как тот улыбается мне в ответ. Не обидно, а искренне, будто я сейчас задала вопрос, на который он и сам давно готов ответить.

— Видишь ли, — Дава отодвигает тарелку, складывает руки на столе. — Моя бабушка готовила невероятное лобио. Лучшее на свете. По-настоящему лучшее, а не то, что я подал тебе. Ради ее лобио к нам в Кобулети со всей страны приезжали. Ну, и чтобы покупаться, разумеется, но бэбия была уверена, что только ради ее стряпни.

Я улыбаюсь, а Давид продолжает, ободренный моей реакцией.

— Настоящее лобио готовится долго, Ты готовила когда-нибудь? Нет, ну не страшно, я научу. Так вот, я был еще ребенком, а все дети страшно нетерпеливы, хотят всего и сразу. Особенно есть. Особенно, когда на плите томится бабушкино лобио, вот просто зачерпни ложкой и жуй. Но я этого не делал, потому что бэбия научила меня важной вещи — ожиданию. Она говорила, что настоящий вкус требует времени. И я ждал, зная, что в конце меня ждет не просто еда, а нечто… совершенное.

Он делает паузу, сглатывает, смотрит в окно, но видит там не серую московскую осень, а яркую сочную весну в родном Кобулети.

— Лиана хотела, чтобы я был счастлив. — Тихо, почти не слышно шепчет Давид. — Но для меня счастье — это не просто состояние. Это когда ты делаешь счастливым кого-то другого. И за пятнадцать лет без нее я так и не встретил такую женщину.

— И что, тебе совсем не одиноко?

— Мне по разному, Аниса. Я человек и сам себе противоречу. Иногда мне кажется, чего проще, берешь и нарекаешь какую-нибудь той самой. Я ведь не монах, и женщины у меня были. И это были хорошие женщины, с плохими я бы просто не смог. Но вот жениться… я бы этим не Лиану предал, а себя. Того пятилетнего мальчика, который терпел голод, не жаловался и ни разу не сдался. Ради того самого первого вкуса, который унесет меня на небо от блаженства. И думаю, что со своим человеком я бы испытал такое же чувство. И менять его на что-то другое, на суррогат просто не захотел. Как у Омара Хайяма: ты лучше голодай, чем что попала есть. И лучше будь один, чем вместе с кем попало.

В комнате становится тихо. Давид смотрит на меня, будто ждет, что я отвечу, но я просто не знаю, что ему сказать.

— Я загрузил тебя, да? Ты так молчишь.

— Нет! — говорю я, глядя в свою тарелку. — Просто я задала очень бестактный вопрос и теперь мне неловко.

— А мне ловко, Анис. С тобой легко говорить. — Он задумчиво крутит стакан в руках. — Но если хочешь, можешь для равновесия рассказать какой-нибудь свой секрет?

Становится совсем неуютно.

Секрет? Какой из? Про то, как пишу по ночам эротический роман? Про то, что храню в багажнике не запасное колесо, а парик для моего альтер-эго? Про два миллиона, которые я сперла у бывшего мужа и радостно просадила на Мальдивы? Почему-то Давиду не хочется рассказывать про все это, особенно последнее. Не хочу, чтобы он считал меня воровкой и разочаровался во мне.

— У меня нет секретов, — щебечу беззаботно, как птичка. — Я как открытая книга.

Давид смотрит на меня. Не сквозь очки, а поверх них. Его взгляд — теплый, внимательный, с хитринкой в уголках глаз. Он молча улыбается, так, будто не верит мне ни на грамм, но при этом принимает каждое слово, которое я сказала. В нем нет осуждения. Только любопытство и готовность ждать.

— Я люблю книга, Аниса, — просто отвечает он.

Здание, в котором сейчас располагается «Слово» находится рядом с Филевским парком. Это место нравится мне куда больше нашего перегруженного центра. Здесь все идет иначе, даже воздух кажется другим, более плотным и вкусным.

Мы идем по парку, и я ловлю себя на мысли, что вот это — мое лекарство от осенней хандры. Не алкоголь, не работа до изнеможения, не полная корзина на ВБ, а такая вот прогулка в обеденный перерыв. Уже третья на этой неделе, кажется. Или четвертая? Я и не считаю.

Давид что-то рассказывает, а я смотрю, как ветер подхватывает желтые листья, те кружатся в воздухе, точно танцуют вальс. Я говорю ему об этом.

— Вальс? — переспрашивает он, прищуриваясь. — Мне кажется, это джаз. С синкопами.

— Нет, смотри, какая плавность! — настаиваю я.