Его губы мягкие, но настойчивые, они не спрашивают разрешения, а просто констатируют факт обрушившегося на нас двоих безумия. И я отвечаю. Перестаю думать, перестаю притворяться. Мои руки сами поднимаются, чтобы обхватить его шею, пальцы впиваются в волосы на его затылке. Я отвечаю с таким жаром, с каким не писала ни одну сцену, потому что не знала, что это ТАК. Так мучительно и сладко, как агония.

Он отпускает меня только тогда, когда нам обоим не хватает воздуха. В тёмных лучистых глазах пылает неизвестный огонь.

Таким я Давида никогда не видела. Но что еще страшнее, себя я такой тоже вижу впервые! У меня сердце колотится где-то в горле, ноги стали ватными. Что ж, хоть на старости лет узнала, как выглядит та самая, настоящая страсть, о которой я столько читала, а потом стала писать сама. И после того, что было, вряд ли смогу написать снова. Пускай у нас случилась короткая демо-версия, просто поцелуй, я понимаю, что больше не смогу.

Ни писать.

Ни тем более работать дальше на Давида и делать вид, что ничего не было. Я отступаю на шаг, улыбаюсь, хотя хочется сдохнуть.

— Спасибо за ужин, — мой голос звучит отстранённо и плоско, будто из динамика колонки, которая продолжает петь. — Но мне пора. Ответ по издательству отправлю чуть позже… Провожать не надо. Разворачиваюсь к выходу, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ещё секунда — и я брошусь бежать. — Подожди. Его рука мягко ловит мою, тянет обратно. Я замираю, не в силах повернуться. — Я не понимаю, — говорит тихо, но очень близко. — Я сделал что-то не так… Аниса?

Тишина. Сердце стучит где-то в висках. В голове каша. Эйфория, обида, ревность — все смешалось до в какой то абсурдный коктейль.

И сквозь эту неразбериху пробивается холодное осознание. Он назвал меня Анисой. Не Никой. Анисой.

— Но как? — вырывается у меня. Я смотрю и все еще не верю. Он знал. Все это время знал. И молчал.

Давид смотрит на меня с легкой улыбкой.

— Все очень просто, — говорит он спокойно. — Я обратился к этимологии твоей фамилии. Зельбер с немецкого переводится как сам/сама. Самойлова — тот же корень. Слишком уж очевидно, не находишь?

— Эмм, нет, — медленно качаю головой. Из всех объяснений это оказалось самым запутанным. Тем более, что псевдоним я придумала по звучанию, и вообще не знала, как что переводится. — И ты все понял только по фамилии?

— Разумеется, нет. — Смеется Давид. — хотел тебя немного подразнить. На самом деле все было еще более очевидно. Рост, фигура, манера двигаться. Все это слишком твое. Голос, даже измененный, узнавался где-то на подсознательном уровне. Я понял, что с Никой что-то не так, почти сразу.

Он делает паузу, становится серьезнее.

— Твои комментарии о ней были слишком личными. А ее текст… Слишком сложным для той роли, которую она играла. Но спросить напрямую я не решался. Если человек скрывает что-то, у него есть на то причины.

— И они были. Я не хотела чтобы знал ты, я хотела, чтобы никто не знал, в принципе.

— Пусть так. А когда в ресторане подошел Боря, — продолжил Давид, и от меня не укрылась его грустная улыбка. — ты вела себя на сто процентов как Аниса. Не было в тебе ни капли Ники. Ты смотрела, говорила, улыбалась и даже вилку держала как Аниса! До сих пор не понимаю, как он не заметил.

— Не только Боря, — в голосе невольно звучит обида. — Вообще никто. Кроме тебя.

И Лизы, мысленно добавляю я.

— Знаешь, как говорят, — он мягко берет мою руку, — нельзя разбудить того, кто просто делает вид, что спит. Нельзя ждать, что тебя узнают люди, которые никогда по-настоящему не интересовались тобой.

Его пальцы осторожно смыкаются вокруг моих запястий.

— И обижаться на них бессмысленно. Они уже наказаны. Тем, что упустили такую чуткую, умную, понимающую женщину. Просто не узнали, что за бриллиант все это время сиял рядом с ними.

— Спасибо, Давид, — шепчу я.

Нежность накатывает волной. Странное чувство, от которого хочется петь. Я встаю на цыпочки и касаюсь губами его губ — легко, почти невинно. Но даже этого легкого прикосновения хватает, чтобы выражение на лице Давида изменилось. Взгляд становится глубже, темнее. И руки ложатся на талию иначе. В них чувствуется собственническое касание мужчины, который уже все для себя понял.

— Могу я попросить тебя об одном? — хриплый голос пробирает до мурашек.

— Конечно. — облизываю пересохшие губы. — Что угодно.

— Это глупо, но… можешь убрать этот макияж? — он проводит большим пальцем по моей скуле. — Ника, конечно, эффектная женщина. Но я хочу тебя. Анису.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу, наверное, даже сквозь тонну консиллера заметно, как покраснели мои щеки. Он хочет меня. Не Нику. А я… я чувствую, что хочу того же. Сильно. Очень.