— Тогда почему такого талантливого доктора вы заперли в подземелье? — Я тут же отмахиваюсь. — Ой, нет… даже не начинайте. «Ради твоей же безопасности», да?

Дарах не сразу отвечает.

— В подземелье ты ела только кашу, — говорит он наконец. — Её готовили в лечебнице, и в неё невозможно подмешать ни яд, ни магию, потому что любая примесь сразу меняет цвет.

Я моргаю.

Перед глазами вдруг всплывает та самая безвкусная жижа, от которой сводило челюсть и хотелось выть. Значит, это было не издевательство.

— Слуги к тебе не допускались, — продолжает он. — Только дозор. В покоях невозможно отследить всех посетителей, даже если выставить охрану. Достаточно уронить флакон у двери — и удушливые пары просочатся внутрь. Этого бы хватило.

Блондин на мгновение замолкает.

— И это далеко не единственный способ тебя убить.

Вот как. Я откидываюсь на спинку кресла и медленно выдыхаю. Злость никуда не девается. Даже не знаю, на что я рассчитывала. На «извини»?

— Сколько… дней я там провела?

— Четырнадцать.

— Ясно.

Мог бы книг прислать. Или что-то, что отвлекло бы. Хотя ему же плевать на меня.

Я смотрю в сторону.

Больше всего на свете хотелось услышать от блондина: «Мне жаль, что тебе пришлось сидеть там две чёртовы недели». Но, кажется, в его наборе фраз такого просто нет.

— Вы могли бы предупредить, — замечаю я.

Дарах смотрит на меня долго. Так, будто взвешивает, стоит ли говорить правду.

— Нет, — отвечает, наконец. — Тогда бы это перестало работать.

— О чём вы?

— Зная, что это защита, ты бы расслабилась. А расслабленных убивают.

— Значит, — медленно говорю я, — вы решили, что страх — лучший способ защиты.

Я криво улыбаюсь.

— Вы хоть на секунду подумали, что я могу… не выдержать?

— Подумал. И всё равно выбрал этот вариант.

Да уж.

Вот здесь что-то внутри окончательно трескается.

— Тогда давайте называть вещи своими именами, — я выпрямляюсь в кресле. — Вы бесчувственный чурбан и сделали это не ради меня, а ради собственной совести! Лучше бы я умерла. Четырнадцать дней в камере — без света, без какого-либо занятия, в холоде и с отвратительной едой. Это не защита. Это унизительно.

— Я спасал тебя, — произносит он жёстче. — И свою дочь.

— Нет, — я качаю головой. — Вы спасали дочь. А меня… просто не сочли нужным спросить.

Дарах поднимается, упираясь руками в стол, и наклоняется вперёд.

— Я не спрашиваю разрешения, когда речь идёт о жизни. Ни у врагов. Ни у тех, кто мне принадлежит.

— Вот оно, — тихо говорю я. — Значит, всё дело в этом.

— В чём?

— В том, что вы до сих пор считаете меня вещью, — я смотрю ему прямо в глаза. — Купленной. Полезной.

— Я заплатил за тебя, — отрезает он. — Я нёс за тебя ответственность. Я сделал всё, чтобы ты выжила.

— Вы сделали всё, чтобы вам было удобно, — отвечаю я. — Не путайте.

Блондин молчит секунду. Две.

— Если бы я дал тебе выбор, — говорит он наконец, — ты бы сейчас не стояла здесь.

— Возможно. — Я пожимаю плечами. — Зато я выбрала бы сама.

— Довольно! — рявкает он. — Если у тебя не осталось больше вопросов, лучше иди отдыхать.

— У меня есть вопрос.

— И какой же?

— Почему не судили доктора Виреса?

Невеста Арена призналась мне, что готовила зелье с сильфиумом, но кристаллы достал доктор. Значит, он был в курсе. Странно лишь, что Вирес сразу указал на настоящего убийцу при нашей последней беседе. С другой стороны, он очень умён.

Дарах тянет с ответом.

— Я удивлён, что ты знаешь про Виреса. Но суд — это публичность, — говорит он наконец. — А доктор нужен мне живым.

— Нужен? — я приподнимаю бровь.

— Он слишком много знает.

— Доктор Вирес участвовал в отравлении, — я сжимаю пальцы на подлокотниках кресла. — Или вы до сих пор не уверены?

— Знаю, — отвечает Дарах. — Сильфиум шёл через Виреса, но он был связным, а не исполнителем.

Внутри что-то неприятно холодеет.

— Между кем и кем?

— Между моей матерью и теми, кто поставлял сильфиум и другие составы, — говорит он. — И между столицей Империи драконов и Вольными городами.

Я медленно выдыхаю.

— И вы решили… замять? Серьёзно?

— Я решил не устраивать фарс, — жёстко поправляет он. — Суд, на котором всплывёт половина договоров, подкупов и имён, приведёт к войне. Или к мятежу. Или к обоим вариантам сразу.

— А как же справедливость?

Дарах усмехается, но взгляд остаётся жёстким.

— Справедливость — роскошь для тех, у кого нет трона и больной дочери.

Я поднимаюсь с кресла. А если блондин передумает? Что тогда будет с невестой Арена?