С громким визгом срываюсь к Булату. Едва не запрыгиваю ему на руки, хватаюсь за плечи, вся сжимаюсь от страха и осознания того, что сейчас прямо тут меня сожрут.

Булат подхватывает меня за талию, разворачивает, закрывая собой и командует:

— Лайла, фу! Сидеть!

Лайла, которая уже рванула за мной, тормозит и садится. Виляет хвостом, смотрит на своего хозяина с обожанием, как может смотреть женщина на своего любимого мужчину.

Ахметов берет мою руку за запястье и тянет вниз, к собаке. Я сопротивляюсь.

— Успокойся, — Булат только и умеет, что разговаривать командами. И причем отдает он их Лайле и мне с одной и той же интонацией. — Она не укусит.

— Обычно после этих слов собака и кусает, — выпаливаю я.

И дальше происходит необъяснимое.

Ахметов Булат Азаматович улыбается. Я замираю в шоке, зависая на выражении его лица.

Я никогда не видела, чтобы этот мужчина улыбался. Ни разу.

Улыбка преображает его лицо, делает острые черты лица мягче, чернота взгляда плавится.

Пока я зависаю на выражении лица Ахметова, в мое запястье утыкается мокрый нос.

— Нюхай. Гостья. Защищать, — говорит Булат.

Лайла шумно вынюхивает меня, фыркает. Думаю, если бы собака умела закатывать глаза, она бы сделала это.

Мне кажется, она хотела сожрать меня — как соперницу. Но вот ей сказали «фу», и она вроде бы не очень довольна этим фактом.

Лайла, сделав свое дело, убегает. А я перевожу взгляд на Булата.

Тот держит меня крепко. Пальцы болезненно впиваются мне в ребра. Моя ладонь лежит на его груди, и я слышу, как бьется его сердце, наращивая темп. На основании шеи виднеется кусок татуировки, на которую я заглядываюсь. Ахметов медленно осматривает мое лицо, задерживается на губах, опускает взгляд — туда, где моя грудь упирается в его.

Я вижу, как его выдержка трещит по швам.

Все это неправильно. Ненормально.

Дергаю ногами, чтобы он поставил меня на пол, отталкиваюсь руками, и Ахметов опускает меня на теплый пол. Тут же срывается с места и бросает:

— Я уехал.

Прихожу в себя и бегу за ним.

— А я?

— А что ты? — даже не оборачивается.

— Что мне делать?

— Что хочешь. В холодильнике должны быть продукты, сообрази себе что-нибудь на ужин. Смотри телевизор, читай книги, броди по дому. Делай что хочешь. На улицу или в подвал не суйся.

— Ты оставишь меня наедине с бойцовской собакой? — сердце ухает вниз от осознания.

Булат разворачивается и бросает со злостью:

— Варвара, у меня нет времени нянчиться с тобой. Лайла — дрессированная собака. Если я сказал, что она не тронет тебя, значит, так и будет.

Вручает мне стопку одежды и, даже не взглянув, уходит.

Остаюсь стоять в коридоре. Оглядываюсь на цокот когтей и медленно поворачиваюсь.

Лайла облизывается.

Михаил

Меня закрывают.

Сажают на цепь, как псину, а не как правую руку Булата.

— Али, блять! — луплю в железную дверь, но в ответ тишина.

Маленькая комната, буквально три на три. В углу кран и сортир. Когда-то давно, еще при отце Булата, в этом помещении стабильно проливались реки крови.

Слава о жестокости Азамата шла впереди него.

Когда тот умер, все выдохнули, потому что более безжалостного мужика свет не знал. Булат ведет свои дела по-другому. Более цивилизованно и хладнокровно. За это его боятся и уважают.

А тем, кто не уважает, быстро напоминают, чей он сын.

В общем, этим помещением сейчас пользуются редко, но метко.

— Али! Я тебе, блять, не шестерка ссаная! Выйди и поговори со мной! — ору я.

Я знаю, что перегнул палку.

Черт его знает, что на меня нашло. Будто не я делал это все. От осознания того, что было бы, реши врач послушать меня и реально насильно подсадить Варе эмбрион, становится дурно.

И ведь не объяснить это нихера.

Помню пелену злости перед глазами. Наказать ее хотел. За то, что, сучка такая, уйти вздумала. Развод ей подавай, детей она не хочет.

Вот и сорвало башню.

Мелкая зараза думает, что решает что-то? Хрена с два.

А сейчас где она? Дома вещи собирает? Сбежать хочет? Пусть… пусть бежит. Найду ее и верну на место. Только чтоб потом не выла — накажу по-своему.

— Али! — снова колочу в железную дверь.