Смысла кормить Булата нет, от в отключке. Снова пою его, но теперь уже отваром. По чуть-чуть, по капельке. Себе делаю нехитрый бутерброд — вчерашний хлеб с сыром, завариваю травы. Быстро съедаю ужин и сажусь на табурет.

Сил нет. Но и спать уйти на кровать не могу.

Страшно за него.

Беру его ладонь в свою, так, чтобы пальцами чувствовать биение пульса. Кладу голову на свою руку и засыпаю.

Между сном и явью передо мной возникает образ Прасковьи и слышится мой голос:

— А делать-то что с ним?

Прасковья отворачивается к окну, но я успеваю заметить улыбку.

— Сама разберешься, что делать с ним. Старая интриганка.

Булат

Какое хорошее видение. Идеальное. После такого и умереть не страшно.

Ее руки, голос, запах. Он повсюду, и я купаюсь в нем, как в самой чистой родниковой воде.

Но реальность все равно пробирается в мой больной мозг. С трудом разлепляю глаза. Они не открываются полностью, но видеть, что передо мной, могу.

Деревянная изба на одну комнату, старая печь, две кровати, множество шкафов. Два окна, через которые виднеется густой лес. В приоткрытую форточку заходит свежий прохладный воздух.

Пробую сильнее втянуть его в себя. Не получается. Грудная клетка болит.

Вспышками воспоминания о том, как я убиваю голыми руками двоих. Но сначала один из них меня ранит.

Кладу непослушную руку на место пулевого. Не сразу попадаю куда нужно. Вместо раны — повязка.

Через невероятную боль опускаю голову ниже. И вправду повязка. И вообще весь я намазанный чем-то, но чистый. Раны кто-то обработал.

Воспоминания идут вереницей.

То как бежал, не разбирая дороги. И днем и ночью. Почти сутки по густому лесу. А потом я сорвался вниз. Катился кубарем. А дальше — только голос Вари.

И руки ее.

Нежные, теплые.

Привиделось? Наверняка метался в агонии. Еще раз прохожусь взглядом по комнате. Кроме меня здесь никого.

А кровати — две. Значит, живут двое.

Лежу еще какое-то время, но нужда дает знать о себе. Сажусь медленно, до боли закусив губу. Тело деревянное. Опускаю ноги на пол и пытаюсь встать. Получается с трудом — ноги не держат. Помогаю себе руками — хватаюсь за стол, а потом ползу по стеночке к двери.

Открываю ее, выхожу, жмурюсь от яркого света. Тут тоже никого. Кругом мокрый от дождя лес. И снова по стеночке обхожу дом. За ним колодец и небольшая постройка. Сарай? Баня?

Отхожу за ближайшее дерево, привалившись, справляю нужду, криво натягиваю трусы и бреду обратно к дому. Дойти получается только до стены. И тут я оседаю на землю.

Где я, блять? Кто меня притащил сюда?

Люди Ибрагима? Люди Ибрагима меня вальнули бы, а никак не раны обрабатывали. Значит, кто-то из обычных людей. И это плохо. Прийти сюда могут в любой момент. Не знаю, как далеко я зашел.

Надо уходить и не подставлять тех, кто пытался помочь.

Усмехаюсь собственным мыслям.

Булат, да ты стоять не можешь! Куда идти-то, черт!

Смотрю на свои ноги. Они все в грязи. Ночью был дождь, а я босой вышел.

Ловлю себя на мысли, что заходить теперь обратно нельзя. В доме все пиздец какое старое, но чистое. А тут я.

А воняет от меня отвратно просто… ну еще бы, сколько я не мылся? Месяц? Два? Когда мне давали ведро с водой в последний раз? Я совершенно потерялся во времени.

Хватаюсь за воспоминания о Варе.

Все эти месяцы я только и жил ими. Ее образом. Ее улыбкой, светом в глазах. Где ты, девочка? Не обижает тебя никто?

И снова такое привычное воспоминание: я обнимаю ее, вжимаю в себя, целую ее губы. Она вся хрупкая, податливая. Малышка ведь совсем.

А потом целая вереница — как сидел рядом с ней, как на похоронах ее мужа не мог отвести взгляда от ее глаз. И она смотрела на меня, да… будто говорила что-то. Прощалась, может?

И снова вспоминаю. Я ведь провожал ее до поезда. Сидел в машине и наблюдал, как она заходит в вагон и на ступенях оборачивается, смотрит на мою машину.

Я другую взял, тонированную. Увидеть меня было нереально. Но мне казалось, она все видит. И понимает тоже все.

А еще думаю, что если бы я тогда вышел, позвал с собой — она бы пошла.

И правильно сделал, что не позвал. Вон оно как повернулось. Где я.