Поджимаю губы, но ем, параллельно выспрашиваю:

— Так почему ты дома? Обычно днем тебя не застать.

— Дела отменились. Но вечером придется уехать, — хмурится. — Будет сходка.

Проталкиваю кусок в горло.

— Это опасно?

— Тебе не о чем переживать, — сжимает мои пальцы.

Доедаю, и Миша садится рядом, сцепляет руки.

— Варюш, я… Я не знаю, какие слова оправдания отыскать для того, что я сделал. Да их, наверное, и нет. Что бы я ни сказал — ничего из этого не обнулит того, что было. Я виноват во всем. Ты не заслужила такого отношения к себе. Ни измен, ни тем более того, что было в клинике. Я настоящий мудак, знаю. Варенька, девочка, я никогда не был хорошим. Но с тобой это всегда по-другому, понимаешь? Я не представляю свою жизнь без тебя. Маленькая моя, дай мне шанс. Обещаю, что теперь все будет по-другому. Я стану идеальным мужем. Пожалуйста, не уходи.

Миша Фома, раскаивающийся и распятый передо мной, — это что-то новенькое.

Мой муж не из тех мужчин, которые подстраиваются под женщину. У него все нахрапом, быстро, резко, четко. Даже иногда жестоко. То, что он переступил через себя, признал ошибки и вышел на диалог, — шок для меня.

— Я не представляю, что должно случиться, чтобы я простила тебя и добровольно осталась с тобой, — произношу честно. — Миш, я, может, глупая, может, недалекая, слишком простая. Но даже я понимаю: все, что ты делал, ненормально.

У Миши двигаются желваки, раздуваются ноздри. Он начинает злиться. Но мне настолько плевать на это…

— Ты разлюбила меня? — спрашивает с надрывом.

Растягиваю губы в грустной улыбке, наполненной тоской.

— Нет. Я по-прежнему люблю тебя. Но себя я тоже люблю, Миш. Я думаю, что для начала нам лучше пожить отдельно.

— Нет. Нет. Нет, — чеканит, закипая, но тут же успокаивается. — Твой дом тут. Прошу тебя, Варя… Варенька, ну куда ты пойдешь? У тебя мать при смерти, к чему сейчас это?

— К тому, что это твой дом.

— Этот дом и твой.

Все-таки не сдерживается, протягивает руки и сжимает мои.

— Останься со мной, прошу. Я не подойду, не коснусь тебя. Обещаю. Просто останься.

Я только собираюсь возразить, что это лишено смысла, что я не поменяю своего решения, но у Миши звонит телефон. Он извиняется и отвечает на звонок.

Видимо, что-то важное, потому что он возвращается и хмурится:

— Варюш, прости, мне нужно бежать. Дождись меня вечером, ладно? Мы закончим наш разговор.

Не дожидаясь моего ответа,он срывается, хватает телефон и ключи от машины, убегает.

Я же мою посуду, переодеваюсь и еду к маме.

Меня пускают к ней в реанимацию. Мама без сознания. Разговариваю с ней, не плачу, держусь. Рассказываю только хорошее. Вру.

Почему-то плакать больше не хочется, возможно, я просто вымоталась, все выплакала, а может, перегорело во мне что-то. Брожу по больничному парку, а потом еду в свой цветочный.

Не хочу сидеть дома и мысленно проматывать по кругу свою жизнь. Все одно — боль, предательство. Надо занять себя работой.

Встаю за прилавок и собираю букеты. Девочки косятся, но не лезут. Ухожу из магазина последняя, выключаю свет, все закрываю. Бреду домой по темным улицам города.

В девять вечера захожу в квартиру, где нет никого.

Ожидаемо.

Миша часто допоздна задерживается. Теперь я понимаю почему. Дела, да? Силиконовые, с четвертым размером?

Надо валить отсюда к чертям.

В очередной раз собираю чемодан, со злостью закидывая в него вещи. Только уйти до утра не смогу — квартиру я сняла, а вот ключи у хозяйки еще не забрала.

Обдумываю план, как начну жить самостоятельно.

Ближе к полуночи у меня на дисплее высвечивается неизвестный номер.

— Алло?

— Варвара? Это Али, я…

— Я знаю, кто вы, Али.

Голос мужчины напряжен, и я понимаю, что дело плохо.

— Варвара… Варя. Твой муж в больнице, в него стреляли…

Булат

Парни ржут как кони.

Толкаю дверь и испепеляю каждого взглядом. Десять человек резко подбираются, лица каменные.

— Хули ржете?

— Прости, шеф.

— Встреча с Джамалом через четыре часа. Вы мне, блять, нужны собранные! А петушиные шутки для сауны и телок оставьте, ясно?! — рявкаю на них.