Старый хрыч резко успокаивается, верхняя губа по-звериному дергается.

— Ты хоть понимаешь, что это значит для меня?

Много. Потеря бабок. Потеря территории. Но самое главное — сам факт того, что Джамала можно прогнуть, а значит, его власть не такая уж сильная, как это может показаться.

— В этом и суть, Джамал, — впервые за все это время улыбаюсь.

— Твой отец в гробу бы перевернулся.

— Мой отец сгнил. В гробу нечему переворачиваться. Так что не заговаривай мне зубы, Джамал.

Старик скалится, сплевывает на землю, смотрит на меня со злостью.

— Ладно, — бросает неожиданно.

Нет. Тут что-то не так.

Жмем руки с Джамалом, расходимся.

— Что-то не так, — бросаю Али — и тут же начинается перестрелка.

Фома отталкивает меня, заслоняя собой. Воздух вокруг мерцает от выстрелов, крики оглушают.

Все длится недолго, люди Джамала, прихватив раненых, сбегают.

У нас тоже кипиш — двое пострадавших. Я обхожу одну из машин и опускаю глаза на землю.

Привалившись к колесу, сидит Фома и прижимает руку к животу. Футболка мокрая от крови, сквозь пальцы хлещет кровь.

— Миха! — поднимаю с земли его куртку, выворачиваю наизнанку, чистой стороной. — Прижми!

— Бу-булат, — хрипит Фома. — Я все знаю.

— Что ты знаешь? — ему тяжело говорить, он едва в сознании. — Парни, сюда!

Неожиданно он хватает меня за воротник рубашки и притягивает к себе, шепчет на ухо:

— Я знаю. Зна-аю. Мне Али рассказывал…

— Что тебе, блять, Али рассказывал?! — вообще не понимаю, о чем он.

Бредит, что ли?

— Я вижу, как ты смотришь на нее, — произносит буквально на последнем вдохе. — Булат, не бросай ее. Позаботься.

Отключается.

— О ком он? — подбегает Али.

— Ни о ком…

Ни о ком…

— Какого хера его принесло, Али?

— Я не знаю, шеф! Правда не знаю!

— Разберись! Я распоряжусь, чтобы его приняли в больнице. И, Али, позвони его жене.

Варвара

— Где он?

Али встречает меня у крыльца больницы.

— Оперируют. Идем.

Огибаем здание и заходим через вход для сотрудников.

— Как это произошло?

— Шальная пуля.

Идем коридорами. Ночью в больнице все иначе, более зловеще, тише.

Мы подходим к широким дверям, и Али указывает на стул. Я сажусь,мужчина остается стоять.

— Куда его ранили, Али? Он будет жить? Что говорят врачи? — стреляю вопросами.

— Ничего не говорят. Увезли на операцию, — бросает Али.

Внутри все трясется от страха. Сжимаю кулаки.

Нет-нет. Господи, пожалуйста, убереги его! Пусть он живет.

Миша не очень хороший человек. И я уверена, что он делал много плохого, но, пожалуйста, пусть он будет жить. Быстро моргаю, чтобы не заплакать при постороннем мужчине.

Как же так произошло, что вся моя жизнь превратилась в марафон? Я все время куда-то бегу. Или от кого-то, или к кому-то. Живу в постоянном страхе. За себя, за мать. Теперь за Мишу.

Я хочу назад. В свою спокойную и размеренную жизнь.

Али молчит, постоянно переписывается с кем-то, уходит разговаривать на лестничную клетку, потом возвращается и садится на стул напротив меня.

Не смотрит, не разговаривает. Не рассказывает ничего.

Через два часа выходит врач и сообщает, что операция прошла успешно, пулю достали, Мишу подлатали. Он потерял очень много крови.

— Его можно увидеть? — порываюсь кинуться к хирургу.

— Сегодня нет. Приходите завтра.

— Что-то нужно принести?

— Ничего, — доктор бросает взгляд на Али. — О вашем муже уже позаботились. Сначала он будет в реанимации, после мы переведем его в платную палату.

Али выходит вперед:

— Ахметов все порешал с вашим главным, так что никаких ментов.

— Само собой.

— Он напоролся на металлический штырь.

— Бытовуха, — врач держится абсолютно спокойно. — Так и напишем. Если у вас больше нет вопросов, я пойду.

Доктор уходит, мы с Али остаемся вдвоем.

— Этот врач знает, кто ты? И кто Миша?