– Я уже говорил вам, Алевтина Игоревна, и повторю ещё раз. Варя - моя невеста. Нравится вам это или нет, но вам придётся ее уважать. Я не прошу вас любить ее и уже тем более не требую относиться к ней, как к своей дочери. Просто элементарное уважение в благодарность за то, что Юля сейчас жива и стоит перед вами, – спокойным, не терпящим возражений тоном, тянет он.

Мои щеки моментально алеют, кожу покалывает от его прикосновения. Я опускаю взгляд, боясь увидеть в глазах женщины ещё больше ненависти по отношению к себе и окончательно сломаться под натиском тех обвинений, что отчётливо читаются в каждом ее жесте. Как бы выдержать это испытание и не лишиться рассудка окончательно...

– Да, – произносит Алевтина Игоревна после нескольких секунд напряжённой паузы, – ты прав. Я... не должна так себя вести. Варя не виновата. Она ни в чем не виновата, просто, – она запинается. – Моя Алена...

Закрывает глаза, шумно выдыхая. Пытается справиться с эмоциями, что рвутся из нее огромными, как цунами, волнами, затопляя с головой.

Ее отчаяние передаётся и мне, вгрызается в сердце ядовитыми шипами, выворачивает наизнанку. Боль потери, отрицание жестокой действительности, попытки скрыться от нее в далёких, как сон, воспоминаниях. Мне знакома эта борьба. Каждый этап на пути к принятию. Я прошла через этот ад дважды: сначала, когда внезапная остановка сердца забрала у меня мать, а потом, когда люди Гордеева лишили меня последней опоры в жизни - отца. Я знаю, что она сейчас чувствует. И... не могу оставаться в стороне.

Поддаюсь внезапному порыву, делаю шаг вперёд, лишая себя не только тепла, но и защиты Тима и поднимаю взгляд, смело заглядывая в глаза несчастной женщины.

– Ваша боль мне хорошо знакома. Вы потеряли ребёнка. Самое дорогое, что есть в этой жизни. Свою дочь... Вам кажется, будто у вас вырвали сердце, раздавили его у вас на глазах. И вы удивляетесь, почему до сих пор живы? Почему дышите, хотя внутри уже ничего не бьётся... Я знаю это чувство... Хорошо знаю. Но я нашла способ справиться с этой болью. Я сотню раз спрашивала себя: «Почему? Как получилось, что они все погибли, а я нет? Что во мне такого особенного, раз моя жизнь оказалась ценнее десятка других?». И знаете, что я поняла?

– Что?

– Я была нужна этой маленькой девочке, – повернувшись, подзываю к себе Юлю. Обнимаю крепко-крепко, совсем как в тот далёкий чёрный день. – Когда ее мамы не стало, она была ещё совсем крошкой. Очень маленькой... Беззащитной. И когда мне сообщили о смерти отца, когда мне даже не дали с ним попрощаться - настолько его тело было обезображено смертью, я ни на секунду не переставала думать об этой крохе. Я плакала в душе. Проклинала каждый свой вдох. Каждый удар сердца. Но жила. Заставляла себя жить. Ради нее...

Нервно сглатываю, поглубже заталкивая не только боль, но и все невыплаканные за эти годы слезы. Перед глазами очертания далёкой, затерянной в пустыне, могилки. Маленький холмик - единственное живое воспоминание об отце. Если бы у меня была возможность навестить его хоть раз. Хотя бы на несколько минут... Дотронуться до прогретой солнцем земли, закрыть глаза и...

Сердце сжимается от боли, колотится как сумасшедшее. Будто миллион игл разом вонзаются в грудь.

– Не поступайте так с собой. Вы можете запретить все, но любви нельзя. Сегодня вы не обязаны думать о своей боли. Сегодня вы не обязаны быть матерью. Сегодня вы бабушка. Бабушка этой замечательной малышки, – голос всё-таки срывается. Последние слова произношу едва слышно: – Не отталкивайте ее...

Секунда. Вторая. Третья. Она молчит. Бесконечно. Смотрит мне в глаза. А потом ее губы начинают дрожать. Слезы затапливают взгляд и градом стекают по щекам. Ее колени подкашиваются, и в этот момент я понимаю, что пора. Слегка подталкиваю Юлю вперёд. Дочь понимает без слов. Шагает навстречу и, раскинув руки, крепко обнимает плачущую бабушку за талию. Прижимается всем телом.

Отступаю. Через силу делаю шаг назад, и, закрыв глаза, пытаюсь бороться со слезами. Спазмом, что стягивает внутренности узлом.

Сглатываю очередной ком. И уже хочу хотя бы улыбнуться, когда Тим, нахмурившись сильнее, окончательно разворачивается в мою сторону и делает шаг ко мне.

Я не успеваю отреагировать - падаю в его близость, присутствие рядом. В терпкий, отдающий хвоей и свободой, запах, что стремительно окутывает меня, пропитывает кожу, просачивается до основания. Кружа голову.

Тим подходит практически вплотную.

Слегка приоткрываю рот, чтобы что-то сказать - скорее всего заявить, что я в порядке и не нужно обо мне беспокоиться, но все слова застревают в горле, когда он поднимает руку и аккуратно, не сжимая сильно пальцы, берет меня за подбородок.

Короткий вдох срывается с моих губ. Он сливается с голосами за моей спиной, вливаясь и растворяясь в общем шуме.