Отворачиваюсь от окна и часто моргаю, пытаясь сфокусироваться на застывшей передо мной фигуре.
Лейла - переводчица из Красного креста стоят напротив. Лицо женщины непривычно бледно, зрачки расширены настолько, что большие миндалевидные глаза кажутся совсем черными.
В груди тут же поселяется немая тревога. Страх опутывает спину ледяной паутиной, стягивает, давит на затылок. Мне страшно. Кожу покалывает от паники. Низ живота сводит резкими спазмами.
– Что случилось? – еле слышно выдавливаю я.
Лейла виновато тупит взор и во мне словно что-то обрывается.
По телу пробегает уже знакомая дрожь, а сердце начинает колотиться еще сильнее.
Не могу вдохнуть. Нет сил. Ни моральных, ни физических. Но остатками разума понимаю, что сейчас будет в разы больнее.
И от этой боли я уже вряд ли оправлюсь...
– Я только что говорила с доктором Хасаном. На лагерь, куда ездил твой отец напали... Мне очень жаль, – звучит сквозь гул в ушах и я чувствую, как меня покидает сознание.
Но пальцы Лейлы вцепились мне в предплечья и держат с такой силой, что казалось, раздробят меня на куски.
– Отпусти меня! Где мой отец? Где он? – мой собственный голос звучит как-то глухо, совсем хрипло. Наверное, это не я. Это кто-то другой. Чужой. Незнакомый мне человек. И пол под ногами колышется, превращаясь в черную бездну, затягивает меня воронкой в самое пекло. Где я сгораю дотла. Превращаюсь в прах.
Отталкиваю женщину, пытаюсь вырваться из цепкой хватки и смотрю на нее остекленевшим взглядом, а ее спокойный вкрадчивый тон заставляет кровь стыть в жилах, и я зажимаю уши руками.
– Его больше нет, девочка. Он ушел в лучший мир...
– Нееет! Замолчи! Не произноси этого. Не говори!
И это тоже не мои слова. Потому что я уже все поняла. Только мне невыносимо об этом думать. Невыносимо давать этой мысли ворваться мне в душу и изодрать изнутри до костей, а потом раздробить их. Это ведь все неправда. Мой папа... Он не может меня бросить! Вот так вот. Совсем одну. В чужой стране. С маленьким ребенком на руках... не может.
– Пусти! – скулю жалобно, оседая на колени и чувствуя, как Лейла поддерживает меня, не давая упасть. Она прижимает мне к лицу что-то ужасно пахнущее, заставляя содрогнуться всем телом.
– Поплачь. Выпусти свою боль.
А мне хочется заорать, чтобы не врала.
Эту боль не унять!
От нее не спрятаться.
Она разрывает, убивает изнутри. И никакие лекарства мне не помогут. Никогда...
– Он здесь? – смотрю на женщину сквозь какой-то красный туман, который обжигает глаза, заставляя щуриться от рези в них. – Я хочу его увидеть.
– Нельзя! Там не на что смотреть молодой девушке. Его подготовят, организуют похороны и тогда ты сможешь его оплакать.
– Но ведь он мой отец!
– Уже нет. Твой отец ушел к Всевышнему. А это всего лишь тело.
– Всего лишь тело, – повторяю за ней и впиваюсь в плечи Лейлы, пытаясь вырваться. Внезапно меня накрывает равнодушием. Ступор захватывает власть над моим телом.
Оказавшись на свободе, разворачиваюсь и, с трудом волочу свое онемевшее тело. Захожу в палату и без сил присаживаюсь на скрипящую больничную койку.
В голове то и дело звучат слова переводчицы.
Всего лишь тело... Твой отец мертв...
Ложусь. Сворачиваюсь на постели эмбрионом.
Хочется рыдать. Волком выть хочется. Но слез нет. Ничего нет.
Пустота.
Чувства как будто выгорели.
Я глохну от ударов пульса по вискам. Чувствую только взрывающую череп головную боль.
В ту ночь я потеряла не только единственного родителя, но и последнюю надежду на спасение. И тогда, лежа на узком матрасе, слушая тихое сопение Ксюши и вглядываясь во тьму ночи, я впервые узнала, каково это - быть совершенно одной.
Глава 9
Похороны проходят быстро. Словно кто-то сверху поставил время на ускоренную перемотку. Словно это и не моя жизнь вовсе...
Не знаю, как и кому удалось так быстро все организовать. Ямы для могилы давно вырыты, пять наглухо закрытых гробов стоят рядом. Но мои глаза видят только два последних.
Несмотря на все мои попытки, мне так и не разрешили перевезти их на родину. В стране по-прежнему объявлено военное положение, все авиаперелёты возможны только с личного разрешения шейха. Оставить их в морге тоже нельзя - этого не позволяют ни моральные устои, ни местные законы.