В узкой, продуваемой всеми ветрами расщелине, где мы провели эту бесконечную ночь, безжалостно гулял сквозняк, выдувая остатки тепла. Но своей спиной я ощущала ровный, мощный, обжигающий жар терианского тела. Каэр спал. Его дыхание, согревавшее мою макушку и шевелящее темные пряди, было глубоким и размеренным.

Я лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в завывание ветра, и понимала, что мир вокруг нас изменился навсегда. После той пронзительной откровенности во тьме, после признаний, которые с оглушительным треском разрушили последние бастионы устава Содружества, между нами не осталось ни капли фальши. Не осталось уловок, попыток держать лицо или играть в идеального командира и дерзкую подчиненную. Только абсолютная, пугающая, сдирающая кожу обнаженность чувств и ясное, спокойное понимание того, что если мы умрем на этих черных камнях, то хотя бы сделаем это честно. Без сожалений о несказанном.

Я осторожно пошевелилась, стараясь не разбудить его, пытаясь высвободить затекшую, онемевшую от неудобной позы левую ногу. Тяжелая рука Каэра, лежавшая на моей талии, мгновенно напряглась. Рефлексы хищника сработали быстрее сознания: он инстинктивно, собственнически прижал меня ближе к себе, словно защищая от невидимой угрозы.

— Я не пытаюсь сбежать, адмирал, — прошептала я в полумрак, чуть повернув голову. — Просто у меня сейчас начнется некроз тканей от нарушения кровообращения. Ваша рука весит как гравитационный якорь.

— Доброе утро, — его голос, хриплый, низкий, вибрирующий после сна, отдался у меня прямо между лопаток, пуская по позвоночнику приятную дрожь. Он медленно разжал объятия, неохотно позволяя мне сесть, но не убрал ладонь с моего бедра. — Как ты?

— Грязная, отчаянно голодная, уставшая до состояния зомби, — я потянулась, морщась от того, как жалко хрустят задеревенелые суставы. — И абсолютно, безнадежно счастливая от того факта, что нас этой ночью никто не съел. А вы?

Он сел рядом, привычно скрипнув зубами от боли в боку, и провел рукой по отросшей темной щетине.

— Био-гель и твой зловонный мох сделали свое дело. Жара больше нет. Инфекция отступает.

Каэр посмотрел на меня. В неверном, сером, безрадостном свете рассвета его глаза казались совсем темными. В этом взгляде больше не было ни капли вчерашней неловкости или попыток спрятаться за броней. Только плотная, осязаемая уверенность взрослого мужчины, который принял окончательное решение и больше не собирается от него отступать.

— Нам нужно идти, — прагматично сказал он, прерывая затянувшуюся тишину, поднимаясь на ноги и подавая мне здоровую левую руку. Его хватка была крепкой и теплой. — Если мы хотим, чтобы спасательный маяк пробил электромагнитный фон низин, нам нужно подняться на самую высокую точку этого плато. И желательно до того, как начнется следующий шторм. Небо мне категорически не нравится.

Базальтовое плато Вереска было местом, где планета, казалось, окончательно потеряла всякий интерес к биологической жизни и решила с размахом поэкспериментировать с агрессивной геологией. Это не была ровная, удобная для ходьбы площадка. Это был настоящий хаос из черных, застывших миллионы лет назад волн лавы. Рельеф был изрезан глубокими, слепыми трещинами и густо усеян острыми, как хирургические скальпели, осколками вулканического стекла и обсидиана. Растительность здесь была жалкой и скудной — лишь редкие, жесткие, похожие на мотки ржавой стальной проволоки кустарники, отчаянно цепляющиеся за жизнь в трещинах мертвого камня.

Мы шли уже четвертый час. Мои стандартные форменные ботинки, рассчитанные на идеально ровные лабораторные полы крейсера и лишь изредка на ухоженные полигоны Академии, начали катастрофически сдавать позиции. Базальт жрал их заживо. Плотная подошва на правом ботинке угрожающе отслаивалась, пропуская внутрь ледяной ветер и мелкую крошку, которая стирала ступни в кровь. Каэр двигался впереди, прокладывая для меня наиболее безопасный маршрут. Его композитная броня, исцарапанная, прожженная кислотой и помятая после крушения, всё еще служила надежной защитой, а тяжелые, армированные десантные ботинки крошили мелкий обсидиан без видимых усилий.

— Осторожнее здесь, — он остановился у самого края широкой, зазубренной расщелины, глубина которой терялась в непроглядном мраке. Оттуда тянуло сыростью и запахом серы.

Я подошла к краю, чувствуя, как перед глазами плывут черные мушки, а голова кружится от колоссальной усталости и недостатка калорий. Мы не ели ничего питательного со вчерашнего полудня.

— Расщелина слишком широкая для безопасного прыжка, — я огляделась, машинально вытирая холодный пот со лба перепачканным рукавом. Глазомер аналитика работал безупречно: четыре метра. Для меня — невозможно.

— Придется обходить. Судя по рельефу — на восток.

Каэр прищурился, глядя на тяжелое, свинцовое небо, которое наливалось неестественной чернотой на горизонте.

— На восток, значит, потерять на обход еще минимум два часа. Буря накроет нас раньше. Давай руки. Я перепрыгну, а потом перетяну тебя.