— Давайте уточним детали, — сказала я ледяным, ровным тоном, не оставляющим места для возражений. — «Узнанная вселенная» — это мир книги, которую я только что прочитала. Так?

Он закивал.

— А «реинтеграция» — это попадание внутрь сюжета. В одно из… тел?

— В-в-в общем, да, — пробормотал он, листая какую-то инструкцию. — Обычно происходит автоматическое замещение той души, чей жизненный цикл близок к завершению… Но в вашем случае, как пострадавшей стороны, мы можем предложить…

— Полное сохранение моей памяти, личности и профессиональных навыков, — отрезала я. — Все, что я знаю и умею, остается при мне. А также я получу всю память «тела», в которое я попаду. Или я останусь здесь и потребую встречи с вашим непосредственным руководителем. Чтобы подробно объяснить, как халатность его сотрудника привела к тому, что на врача, спасающего жизни, свалилась реклама любовной чепухи. Думаю, у вас тут и без того бумаг хватает.

Лицо стажера выразило такую панику, будто я пригрозила не жалобой, а уничтожением всей их конторы. Он задергался, схватил с полки толстенный фолиант под названием «Регламент. Ч. 47. Несчастные случаи с привлечением рекламных конструкций». Мечта поскорее закрыть этот инцидент и избежать выговора читалась в них, как открытая книга.

— Да, конечно! Абсолютно! Полное сохранение! — залепетал он, стараясь избежать моего взгляда. — Это в рамках компенсационного пакета! Мы только активируем процесс!

Он схватил со стола пульт, похожий на старый советский телевизионный, и, не глядя, нажал на большую красную кнопку. В воздухе передо мной завихрилась странная дымка, начало формироваться нечто вроде воронки.

— А временная точка какая? — успеть спросила я, чувствуя, как пространство вокруг начинает терять устойчивость.

— О! Небольшой нюанс! — крикнул он. — За пару дней до начала основного сюжета! Для мягкой адаптации!

Я не успела выругаться. Меня закрутило, затянуло в свистящую, разноцветную воронку, и последнее, что я успела подумать, было о том, что «ОКРД» больше подойдет расшифровка «Отдел Колоссальных Реальных Долбо…»…

Сознание вернулось вместе с похмельем. Я открыла глаза. Голова раскалывалась, сухость во рту была такая, будто я жевала вату.

Я лежала на огромной кровати с шелковым балдахином, в комнате, которая больше походила на будуар какой-нибудь куртизанки позапрошлого века: бархат, хрусталь, зеркала в позолоченных рамах.

В висках стучало, пробивались обрывки чужих воспоминаний. Тщательно подготовленный ужин при свечах на День Святого Валентина. Ее платье от кутюр, его холодные глаза через стол. Ее слезливые упреки. Его ледяное: «Хватит этого цирка. Ты меня бесишь». Хлопнувшая дверь. Ее истерика, разбитая хрустальная ваза, бутылка шампанского, выпитая в одиночку, слезы на шелковых подушках.

Я села на кровати. Я, Лика, врач-реаниматолог, тридцати пяти лет от роду, находилась в теле Виктории Вороновой двадцати шести лет, героини, вернее, злодейки идиотского романа.

Я встала и подошла к огромному трюмо. В зеркале на меня смотрела ослепительная, но заплаканная красавица. Яркие, чуть распухшие от слез глаза, идеальные черты лица, губы бантиком, роскошные русые волосы, спадающие волнами на плечи. Тело в шелковом костюме, которое стоило, вероятно, как моя старая квартира. Я прикоснулась к щеке. Кожа была мягкой, ухоженной. Реальность ощущений была пугающей.

И тут волна осознания накрыла с леденящей силой.

Меня — Лику Светлову, тридцатипятилетнего врача — больше не существует. Мое тело раздавлено под тоннами железа и пластика где-то в грязном переулке. Моя жизнь, карьера, планы, маленькие радости — все оборвалось в одну секунду из-за халтурного крепления и какого-то космического «засорившегося пылесоса».

В груди вспыхнула дикая, животная ярость. Беспомощная и всесокрушающая. Несправедливость происшедшего была чудовищной, абсурдной. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставив на нежной коже Виктории красные полумесяцы. Мне хотелось кричать, бить зеркало, крушить эту пошлую, розовую комнату. Как они посмели? Как эта жалкая контора со своим «ОКРД» могла так халатно оборвать чью-то жизнь? А потом «компенсировать» это, запихнув меня в этот кривой, жестокий мир, как в тюрьму?

Я глубоко, судорожно вдохнула, задержала воздух и медленно выдохнула.

Профессиональный холод, похожий на тот, что опускался на меня в реанимации перед сложнейшей операцией, начал гасить пожар эмоций. Да, это была ужасная сделка. Меня ограбили, лишили всего, что было дорого. Но мне дали шанс. Пусть и в таком нелепом сюжете.

Я закрыла глаза на секунду, отсекая последние остатки эмоционального фона своего и Виктории — эту клубящуюся обиду, боль и ярость. Они были не нужны.

«До рокового ужина с „ошибкой“ Кристины и Александра — совсем ничего», — пронеслось в голове. Александр еще не встретил свою «чистую любовь». Виктория еще не превратилась в исчадие ада в его глазах. Сюжет еще не запущен.