— Да, я Рома! — он отпустил мой подбородок и с силой ударил ладонью по сиденью рядом с моей головой. — Я Рома, у которого есть выдержка и совесть. А был бы на моем месте любой другой — тебя бы разложили прямо в той кабинке. Раком поставили бы и вытрахали так, что ты бы забыла, как тебя зовут. И никто бы не спросил, хочешь ты этого или нет.

Я замерла, не в силах дышать. Его слова били наотмашь. Грубые. Грязные. Страшные. Он не подбирал выражений. Он швырял в меня правдой, как камнями.

— Ты думаешь, насилие — это когда маньяк в кустах? Нет, милая. Насилие — это когда ты дразнишь голодного пса, а потом удивляешься, что он откусил тебе руку. Ты думаешь, твоё «нет» или «ой, я пошутила» кого-то остановит, когда у мужика кровь от мозга отлила и в глазах темно?

Он наклонился ко мне, его горячее дыхание обожгло лицо.

— Ты играешь с огнем, Кира. Ты думаешь, ты управляешь ситуацией. А на самом деле ты просто мясо. Свежее, глупое, доступное мясо, которое само прыгает на шампур. Если бы я сегодня не остановился… если бы я позволил себе быть тем, кем я являюсь на самом деле — самцом… ты бы сейчас не ныла тут про «прости». Ты бы сидела в этом такси с порванными трусами и размазанной тушью, и чувствовала бы себя использованной куклой.

Я закрыла лицо руками. Меня трясло. Каждое его слово попадало в цель, разрушая мой розовый мир, где я была неприкасаемой принцессой. Я вдруг физически ощутила свою уязвимость. Свою глупость.

— Ты этого хочешь? — жестко спросил он. — Такой «взрослой жизни» ты хотела? Чтобы тебя трахнули и выкинули, как обертку?

— Нет… — прошептала я сквозь пальцы. — Нет…

— Тогда прекрати вести себя как шлюха, — припечатал он. — Уважай себя. И уважай мужчину, который рядом. Потому что в следующий раз тормоза могут отказать даже у меня. Я не святой, Кира. Я мужик. Ты для меня — красная тряпка. И если ты еще раз хоть намеком, хоть взглядом попробуешь меня спровоцировать — я за себя не ручаюсь.

Повисла тишина. Только мое прерывистое дыхание и шум проезжающих мимо машин.

Я сидела, раздавленная, уничтоженная, но… благодарная. Странно, но его жестокость отрезвила меня лучше любого холодного душа. Он не сюсюкался. Он показал мне бездну, на краю которой я танцевала.

— Я поняла, — тихо сказала, вытирая мокрые щеки. — Я все поняла, Ром. Правда.

Он смотрел на меня еще минуту. Тяжело дышал, успокаиваясь. Потом откинулся на спинку сиденья и потер лицо ладонями.

— Твою мать… — выдохнул он в потолок.

Водитель вернулся, сел за руль, не задавая вопросов.

— Куда едем, командир? — спросил он осторожно.

Рома молчал. Я замерла, ожидая приговора. Сейчас он назовет адрес Егора. И будет прав.

Он скосил на меня глаза. Я сидела, сжавшись в комок.

Рома шумно выдохнул через нос, словно принимая самое идиотское решение в своей жизни.

— Домой, — буркнул он, называя свой адрес. — Поехали домой.

Я подняла на него заплаканные глаза.

— Ты… ты не отвезешь меня?

— Нет, — он отвернулся к окну, скрестив руки на груди, возводя между нами невидимую стену. — Живи. Пока. Но спишь в комнате.. И замок на двери закрываешь. Для своей же безопасности.

— Спасибо, — прошептала я.

Он не ответил. Мы ехали дальше в тишине, но теперь это была другая тишина. Не звенящая от напряжения, а тяжелая, усталая. Тишина после бури, которая снесла все лишнее, оставив только голые, неприглядные факты.

Я поняла урок. Раз и навсегда.

Квартира погрузилась в тишину, но это была не та уютная тишина, к которой я привык. Это была тяжелая, давящая тишина, пропитанная обидой и несказанными словами.

Кира ушла в гостевую сразу, как только мы переступили порог. Щелкнул замок. Этот сухой металлический звук резанул меня по нервам сильнее, чем её слезы в такси. На ужин она не вышла. Когда я постучал и спросил, будет ли она есть, из-за двери донеслось глухое: «Я сплю. Не трогай меня».

Я сидел на кухне в полумраке, гипнотизируя бутылку виски, но пить не стал. Только крутил стакан в руках.

Я корил себя. Последними словами крыл. Да, я должен был поставить границы. Да, она заигралась. Но, сука, я был слишком груб. Я перегнул палку, сломал её об колено, растоптал её девичью гордость грязными сапогами. Можно было мягче? Наверное. Но с другой стороны… поняла бы она «мягче»? Она ведь перла напролом, как танк, не видя краев. Ей нужна была встряска.

Но от этого понимания легче не становилось. Перед глазами стояло её лицо в машине — мокрое от слез, испуганное и какое-то… погасшее.

Телефон на столе зажужжал, разрезая тишину противной вибрацией.

Егор.

Я посмотрел на экран, глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и нажал «ответить».