— Забей.

Мы ехали дальше молча. Но теперь между нами не было тайн. Только общий страх за девчонку, которая сейчас, наверное, сидела в палате 402, смотрела в окно и тоже боялась.

— Ром, — Егор вдруг поднял голову. Глаза у него были красные. — А если честно? Без спектаклей для родителей.

— Что?

— Ты ведь не просто подыгрывал. Я же видел фото. И Светка говорила, как ты на неё смотрел.

Я затормозил на светофоре. Повернулся к нему. Смысла отпираться больше не было. Мы подошли к той черте, где ложь теряет смысл.

— Не просто, — твердо ответил я. — Я влип, брат. По полной влип.

Егор долго смотрел на меня, изучая, словно видел впервые. Потом тяжело вздохнул и отвернулся к окну.

— Лишь бы она выжила, — сказал он тихо. — А с тобой я потом разберусь. Если выживет — я тебе морду набью еще раз, для профилактики. А потом… потом еще раз набью.

— Договорились, — я усмехнулся краешком губ. — Вставай в очередь. Она мне тоже обещала кошмаром стать, если я её кину.

Загорелся зеленый. Машина рванула вперед, к залу, где нам предстояло выбивать из себя страх и боль до седьмого пота, пока не наступит завтра. День Икс.

День Икс наступил. И он был серым, липким и бесконечно долгим.

Время, которое обычно летит незаметно, когда ты спишь или занят делом, сегодня превратилось в густую патоку. Секунды капали, как вода из неисправного крана — медленно, раздражающе, сводя с ума.

Мы были в зале. В том самом, где всё начиналось.

Егор сидел на скамейке, сгорбившись и уперев локти в колени. Он смотрел в одну точку на полу уже минут двадцать. В руках он крутил рулон тейпа, сжимая и разжимая его, как эспандер.

Я ходил кругами. Пять шагов до стены, разворот, пять шагов обратно.

До операции оставалось три часа.

Мой телефон лежал на подоконнике. Я гипнотизировал его взглядом, боясь пропустить звонок и одновременно боясь, что он зазвонит.

И он зазвонил.

Егор вздрогнул так, будто в зале разорвалась граната. Он вскинул голову, его глаза были полны паники.

— Это она, — сказал я, хватая трубку.

Я нажал “принять” и вышел из зала в коридор, где было потише. Прислонился спиной к прохладной стене и закрыл глаза.

— Привет, герой, — её голос звучал немного сонно, но бодро. — Ты там как? Не поседел еще?

— Привет, мелкая, — я заставил себя улыбнуться, чтобы голос звучал расслабленно. — Я в норме. Готовлюсь. У меня тут скоро спарринг серьезный. А ты? Как обстановка в бункере?

— О, тут весело, — хмыкнула она. — У меня шикарный наряд. Белые компрессионные чулки и рубашка с разрезом на всю спину. Чувствую себя медсестрой из фильмов для взрослых, только без бюджета.

Я рассмеялся. Нервно, коротко, но искренне. Она шутила. Она, черт возьми, шутила, лежа на больничной койке перед тем, как ей вскроют грудную клетку.

— Не обольщайся, — парировал я. — Медсестры из тех фильмов обычно здоровее. Тебе до них еще качаться и качаться.

— Хам, — ласково отозвалась она. — Придет анастезиолог, я попрошу, чтобы мне приснилось, как я тебя бью.

— Договорились. Только не увлекайся.

Повисла пауза. Та самая, тяжелая, наполненная всем тем, что мы не могли сказать.

— Ром… — её голос стал тише. — Мне дали «успокоительный коктейль». Голова немного кружится. Сказали, скоро заберут телефон.

У меня внутри всё сжалось в ледяной комок.

— Понял.

— Слушай… — она запнулась. — Ты там… Егору передай, что я его люблю. И пусть он не ведет себя как идиот. Пусть ест.

— Передам. Я лично в него шаурму запихну, если надо будет.

— Хорошо. А ты…

Я слышал, как она вздохнула.

— Ты победи там. Кого бы ты ни бил. Просто победи.

— Я размажу его, Кира. Обещаю.

— Я знаю. Ладно. Тут уже пришли. Врачи такие серьезные, в масках. Похожи на ниндзя.

— Кира…

— Не надо, Ром, — быстро перебила она, и я почувствовал, что она улыбается. — Никаких прощаний. Никаких соплей. Мы договаривались. Это пит-стоп.

— Пит-стоп. До встречи, Кира.

— До встречи, любимый.

Звонок оборвался.

Я стоял в коридоре, глядя на погасший экран, и чувствовал, как телефон жжет ладонь. Она назвала меня «любимым». Не для родителей. Не для легенды. Для меня.

И это слово сейчас весило больше, чем весь этот чертов мир.

Я вернулся в зал.

Егор поднял на меня взгляд. В нем была немая мольба: «Ну что?».