Ее кулак замер в воздухе. Она посмотрела на меня, осознав, что сказала.

Я перехватил ее руку. Потом вторую.

— Что ты сказала?

— Пошел ты…

Я дернул ее на себя. Резко. Впечатал в свое тело так, что из нее выбило воздух.

И накрыл ее губы своими.

Целовать запретный плод — это не сладко. Это жестко. Это как удар током в тысячу вольт, когда ты хватаешься за оголенный провод, зная, что тебя убьет, но не в силах разжать пальцы.

Три года я строил плотину. Три года я убеждал себя, что она — табу, что она ребенок, что она сестра, что она больна. Я выстроил идеальную логическую конструкцию, железобетонный бункер аргументов «почему нет».

И этот бункер разлетелся в щепки от одного касания ее губ.

В этом поцелуе не было нежности. В нем был голод. Дикий, первобытный голод мужчины, который слишком долго смотрел на воду, умирая от жажды. В нем была соль ее слез, вкус ее губной помады и привкус моего собственного безумия.

Я целовал ее так, словно хотел выпить ее душу. Словно хотел стереть все эти три года, всех других женщин, все эти чертовы запреты.

Она отвечала так же. Неистово. Неумело, но с такой страстью, что у меня темнело в глазах. Она вцепилась в мои плечи, ее ногти впились в кожу через футболку, она прижималась ко мне всем телом, и я чувствовал, как дрожит каждая ее мышца.

«Ненавижу, что люблю тебя».

Эти слова крутились в голове заезженной пластинкой, подливая масла в огонь.

Я оторвался от ее губ на секунду, только чтобы глотнуть воздуха.

— Ты сама этого хотела, — прорычал я ей в губы. — Теперь не ной.

Подхватил ее под бедра. Легко, как пушинку. Она тут же обхватила меня ногами, прижимаясь еще теснее.

Я понес ее в спальню. Коробки мешались под ногами, я пнул какой-то чемодан с дороги, не прерывая поцелуя. Мне было плевать на переезд, на Америку, на Егора. Существовала только она. Горячая, живая, моя.

Я ввалился в спальню, не включая свет. Уличные фонари чертили на полу желтые полосы.

Она упала на покрывало, раскинув волосы темным веером. Платье задралось, открывая бедра. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах больше не было страха. Только ожидание. И то самое, женское, древнее согласие.

Я навис над ней, опираясь руками по обе стороны от ее головы.

— Ты уверена? — спросил я хрипло, давая ей последний шанс сбежать. — Назад дороги не будет, Кира. Я не остановлюсь.

— Только попробуй остановиться, Романов, — выдохнула она и потянула меня за воротник футболки вниз. — Я тебя прокляну.

Больше вопросов не было.

Я стянул с себя футболку, швырнул ее куда-то в темноту. Потом взялся за бретельки ее платья. Медленно потянул их вниз.

Ткань скользнула по ее коже, обнажая плечи, грудь… и тот самый шрам.

Я замер на секунду.

Кира не закрылась. Не попыталась натянуть одеяло. Она лежала, глядя мне в глаза, гордо расправив плечи.

Я склонился и коснулся губами верхней точки этого рубца.

Она судорожно вздохнула.

— Ты совершенство, — прошептал я, спускаясь поцелуями ниже, вдоль багровой линии, которая подарила ей жизнь. — Ты понимаешь это? Ты идеальна. Вся. Каждый миллиметр.

Я целовал этот шрам, как святыню. Я целовал ее грудь, чувствуя, как твердеют соски под моим языком. Я стянул с нее это чертово платье, оставив ее абсолютно нагой в свете фонарей.

— Ром… — она выгнулась, запуская пальцы мне в волосы. — Боже…

Я смотрел на нее и не мог насмотреться. Длинные ноги, узкая талия, высокая грудь. Она была произведением искусства, созданным специально для того, чтобы свести меня с ума.

Я раздвинул ее колени.

— Тише, девочка, — прошептал я, опускаясь между ее ног. — Дай мне… Дай мне попробовать тебя.

Она ахнула, когда мои руки легли на внутреннюю сторону ее бедер, разводя их шире.

— Ром, ты что… ты туда?

— Тсс…

Я не дал ей договорить. Я прижался лицом к самому сокровенному, вдыхая ее запах — сладкий, пьянящий. Запах желания.

Мой язык коснулся ее.

Кира вскрикнула, ее бедра дернулись вверх, навстречу мне.

Это было… вкусно.

Это было слаще любого наркотика. Я вылизывал ее, наслаждаясь каждым звуком, который срывался с ее губ. Она была узкой, влажной, отзывчивой. Моя девочка. Моя запретная, сладкая девочка.