— Есть, капитан! А ты скоро?

— Скоро. Дела доделаю и приеду.

— Жду. Пока!

Звонок оборвался.

Я еще пару секунд смотрел на погасший экран, чувствуя, как с лица не сходит дурацкая полуулыбка. Потом спохватился, убрал телефон в карман и поднял глаза на Егора.

Друг не ел. Он сидел, откинувшись на спинку дешевого пластикового стула, и сверлил меня взглядом. В этом взгляде была смесь удивления и какой-то странной, глубокой грусти.

— Что? — спросил я, чувствуя неловкость. — Чего смотришь?

— Ты совсем другой с ней, — тихо произнес Егор.

— Какой «другой»? Обычный.

— Нет, Ром. Не обычный, — он покачал головой. — У тебя голос меняется. Лицо меняется. Ты с ней разговариваешь… бережно. Не как с сестрой друга, и уж точно не как с теми телками, которых ты обычно клеишь.

Я хотел отшутиться, сказать какую-нибудь грубость, чтобы сбить этот градус откровенности, но слова застряли в горле.

— Я просто чувствую ответственность, — выдавил я наконец. — Она у меня живет, я за неё отвечаю.

Егор усмехнулся — грустно, без злобы.

— Ответственность, ага. Расскажи это кому-нибудь другому.

Он помолчал, вертя в руках бумажный стаканчик с кофе. Потом поднял на меня тяжелый взгляд своего уцелевшего глаза.

— Знаешь, Ром… Я тут подумал. Пока мы друг другу морды били.

— О чем?

— О том, что если бы я не знал тебя… Если бы это был какой-то левый парень, нормальный, надежный… Или если бы я знал, что у тебя к ней… — он замялся, подбирая слова, — что у тебя намерения благие. Серьезные.

Я напрягся.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что я был бы не против, — выдохнул он. — Правда, не против. Ты мой лучший друг. Я знаю, что за своих ты порвешь любого. Ты мог бы стать ей офигенной опорой. Может, даже лучшей, чем я. Я вижу, как она тебя слушает. Она мне хамит, а тебе: «Как скажешь, босс».

Мое сердце пропустило удар. Я не верил своим ушам.

— Но, — жестко отрезал Егор, и его голос снова стал стальным. — Я тебя знаю, Рома. Я знаю твою натуру. Ты охотник. Тебе нужен трофей, азарт, погоня. Как только ты получаешь свое — тебе становится скучно. Ты меняешь баб, как перчатки после спарринга.

Он наклонился ко мне через стол.

— Кира — это не перчатки. Она не переживет, если ты поиграешь и бросишь. Её сердце этого буквально не выдержит. Поэтому я и бешусь. Поэтому я не позволю. Понимаешь?

Я смотрел на него и не знал, что ответить. Потому что он был прав. Чертовски прав. Вся моя жизнь до этого момента подтверждала его слова. Я не умел строить «долго и счастливо». Я умел только «ярко и быстро».

— Понимаю, — глухо ответил я, снова прикладывая холодную бутылку к скуле. — Ешь давай. Остыло всё.

Неделя пролетела не как «миг», а как один затяжной, изматывающий раунд в клинче. Я думал, что отпуск — это диван и приставка, но в реальности я превратился в личного водителя, телохранителя и няньку в одном лице.

Мой график сжался до безумия. Утром — моя тренировка, пока Кира спит. Потом — за руль. Бакулевский центр: анализы, УЗИ, холтеры, бесконечные очереди и мрачные врачи, которые смотрели на меня с подозрением, когда я рычал на них за медлительность. Потом — студия. Алиса взяла её в оборот, и мы мотались по локациям: то лофт, то какие-то руины, то крыша высотки.

Я жил в машине. Салон пропитался запахом её духов, кофе и моего пота.

Сегодня был финал. Последняя съемка для того самого питерского бренда.

Я сидел в углу студии на низком пуфике, вытянув гудящие ноги, и смотрел.

Кира работала.

На ней было платье — черное, кожаное, с открытой спиной и разрезом до самого бедра. Гранж, как и обещала Алиса. Ей сделали «мокрую» укладку, глаза подвели черным, и сейчас, под светом софитов, она выглядела не как моя «мелкая» соседка, а как какая-то инопланетная королева рока.

Она двигалась плавно, хищно. Поворот головы — и волосы хлестнули по плечам. Взгляд в камеру — и даже мне, сидящему в тени, стало не по себе.

В голове набатом стучали слова Егора.

«Серьезные намерения… Надежность… Долго и счастливо…»

Я смотрел на неё и задавал себе один и тот же вопрос, как мантру: смог бы я? Вот так, по-настоящему? Без игр, без запасных аэродромов, без «на одну ночь»?

Вставать с ней каждое утро. Видеть её без макияжа, сонную, теплую. Держать её руку, когда ей страшно перед операцией. Ждать её. Быть верным.

Да.