— А если я не хочу спать? — вдруг тихо спросила она.

— Тогда будем сидеть на кухне и молчать. Или смотреть тупые боевики. Или я научу тебя играть в покер на спички. Мне плевать, Кира. Главное — ты не будешь одна бродить по городу.

Она зябко повела плечами, поправляя мою куртку.

— Такси? — спросил она.

— Каршеринг.

— Ты же выпил?

— Уверена? – я посмотрел на нее и она прищурилась, а потом резко наклонилась ко мне и приюхалась.

— Бери, — кивнула она, отворачиваясь. — Только увези меня отсюда. Быстро. Пока он не решил выйти на балкон.

Я кивнул и достал телефон, открывая приложение.

— Пять минут. Машина за углом.

Пока мы шли к машине, она молчала. Я видел, как она держит лицо — гордо, холодно, отстраненно. Но я чувствовал, как её трясет. Не от холода. От того, что внутри у неё рухнул целый мир. Мир, где брат был безусловным героем и защитником. Теперь этот фундамент треснул, и она стояла на руинах, пытаясь сохранить равновесие.

Мы сели в машину. Я завел двигатель, включил печку на полную.

Кира сразу откинула кресло назад и закрыла глаза.

— Рома, — позвала она, не открывая глаз.

— М?

— Только не вези меня сразу в квартиру.

— А куда?

Она открыла глаза и повернула голову ко мне. В полумраке салона её зрачки казались огромными, поглотившими всю радужку.

— Просто покатай меня. Пожалуйста. Мне нужно движение. Мне нужно чувствовать, что я не заперта.

Я посмотрел на неё. На это уязвимое, красивое, сломанное существо.

— Хорошо. Покатаемся.

Я вырулил со двора и нажал на газ. Ночная Москва встретила нас огнями и свободными проспектами. Я вел машину плавно, но быстро, чувствуя, как Кира рядом постепенно расслабляется, отпуская ту пружину, что была внутри неё.

Она не плакала. Она смотрела на мелькающие фонари с таким выражением лица, с каким люди смотрят на пожар. Отрешенно и завороженно.

И я понял, что Егор был прав в одном: с ней нужно быть аккуратнее. Потому что сейчас она была готова сжечь всё дотла, лишь бы не чувствовать этой пустоты. И я был единственным, кто стоял между ней и этой пропастью.

Кира

Говорят, что жизнь — это не черновик, переписать на чистовик не получится. Банальная фраза, достойная статуса в «ВКонтакте» году этак в 2010-м. Но почему-то именно утром, когда солнце нагло бьет в глаза сквозь чужие шторы, эта мысль кажется единственно верной. Люди живут так, будто у них в запасе вечность. Они откладывают мечты, носят неудобное белье «на особый случай» и терпят то, что терпеть нельзя. А у меня нет вечности. У меня есть только «сейчас». И если мое «сейчас» — это проснуться в квартире лучшего друга брата, сбежав из дома, значит, так тому и быть. Никакой драмы. Только сухой расчет и жажда кислорода.

Я потянулась, чувствуя, как хрустнули позвонки. Тело было легким, отдохнувшим. Спать голышом — это особый вид свободы, недоступный в квартире с гиперопекающим братом. Здесь, в прохладной спальне Ромы, я чувствовала себя не пациенткой кардиологии, а… просто девушкой.

Я села на кровати, спустив ноги на пол. Мое платье валялось где-то в углу, но надевать его не хотелось. Оно пахло вчерашней ссорой и обидой. Мне нужна была броня. Новая кожа.

На стуле висела черная футболка Ромы. Огромная, как парашют. Я подцепила ее пальцем, вдохнула запах — дорогой парфюм, немного табака и что-то неуловимо мужское, мускусное. Надев ее, я утонула. Ткань доходила мне почти до середины бедра, рукава свисали ниже локтей. Идеально. В этом я выглядела не как жертва обстоятельств, а как захватчица на вражеской территории.

Я вышла из спальни. Квартира у Ромы была типично холостяцкой: минимум мебели, максимум пространства, и кухня, объединенная с гостиной барной стойкой.

На огромном сером диване в гостиной спал хозяин квартиры. Одеяло сбилось, одна нога свисала, рука закинута за голову. Он спал крепко, безмятежно, как спят люди, у которых совесть чиста, а сердце работает как швейцарские часы.

Я бесшумно, как кошка, прокралась на кухню.

Щелкнула кнопка чайника. Мне — зеленый чай с жасмином. Кофеин — враг моего мотора. А вот Роме… Я посмотрела на спящего гиганта. Ему нужно топливо. Я запустила кофемашину, и кухня наполнилась густым, горьким ароматом арабики.