Второй раунд.

Я больше не играл в поддавки. Я включил режим хищника. Холодный расчет, тайминг, скорость. Я видел страх в глазах парня напротив. Он понял, что первый раунд был разминкой.

Я загнал его в угол. Финт левой, проход в корпус, и когда он опустил руки — левый боковой в челюсть.

Классика.

Парень рухнул на канвас как подкошенный. Рефери даже не стал считать. Нокаут.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и не чувствовал радости победы. Только пустоту и гул в ушах.

Егор перемахнул через канаты, обнял меня.

— Всё, брат. Всё. Ты сделал это.

Я посмотрел на часы на стене зала.

Время.

— Поехали, — сказал я, стягивая перчатки. — Началось.

***

Мы сидели в машине на парковке больницы. Дождь барабанил по крыше, создавая монотонный, убаюкивающий ритм, который ни черта не убаюкивал.

Егор курил одну за одной, приоткрыв окно. Салон был полон сизого дыма, но мне было все равно.

Операция шла уже четыре часа.

По плану — шесть.

Мы молчали. Говорить было не о чем. Все слова кончились. Все шутки иссякли. Осталось только ожидание.

Я закрыл глаза и представил её. Не в больничной палате, а там, в доме родителей. Сонную, теплую, в моей футболке.

«До встречи, любимый».

— Она выкарабкается, — вдруг сказал Егор, нарушая тишину. Его голос был хриплым. — Она упрямая. Она назло всем выживет. Назло мне, назло врачам.

— Назло мне, — добавил я. — Чтобы выполнить угрозу и стать моим кошмаром.

Егор слабо усмехнулся.

— Ром…

— А?

— Если… когда все закончится. И она придет в себя.

Он повернулся ко мне. В полумраке салона его лицо с фингалом под глазом казалось изможденным.

— Ты правда её любишь?

Я посмотрел на него. На своего лучшего друга. На брата.

— Правда, Егор. Больше жизни.

Он кивнул, затушил сигарету и отвернулся к окну.

— Тогда готовься. Как только она выпишется — я с тебя три шкуры спущу на ринге. За то, что врал. За то, что увел сестру. За всё.

— Согласен, — ответил я спокойно. — Хоть десять шкур. Лишь бы она дышала.

В этот момент у Егора зазвонил телефон.

Мы оба вздрогнули.

На экране высветился номер Аркадия Борисовича. Хирурга.

Егор замер, глядя на экран, не в силах нажать кнопку. Его рука дрожала.

— Ответь, — выдохнул я, чувствуя, как мое собственное сердце остановилось.

Егор дрожащим пальцем провел по экрану и поднес телефон к уху.

— Да… Да, доктор.

Секунда. Две. Вечность.

Я смотрел на лицо друга, пытаясь прочитать приговор.

Глаза Егора наполнились слезами. Он закрыл рот рукой, чтобы сдержать всхлип.

Я перестал дышать.

— Спасибо… Спасибо вам, доктор… — прошептал Егор и выронил телефон.

Он повернулся ко мне, и по его щекам текли слезы.

— Жива, — выдохнул он. — Всё прошло успешно. Клапан стоит. Сердце запустили. Она в реанимации, стабильная.

Меня накрыло.

Я откинулся на подголовник и закрыл лицо руками. Меня трясло крупной дрожью, которую я не мог унять. Напряжение последних дней, недель, часов выходило наружу.

Жива.

Моя девочка. Моя заноза.

Она справилась.

— Ну что, брат, — я убрал руки от лица и посмотрел на Егора, улыбаясь сквозь выступившую влагу на глазах. — Готовь перчатки. Кажется, тебе придется меня бить.

Егор рассмеялся — счастливо, облегченно, по-сумасшедшему.

— О, я буду бить тебя с удовольствием, Романов. С огромным удовольствием.

Мы сидели в прокуренной машине под дождем, два здоровых мужика, и смеялись, вытирая слезы. Потому что самый главный бой в нашей жизни был выигран. И выиграли его не мы.

Кира

Первое, что я почувствовала, — это жажду. Дикую, всепоглощающую жажду, словно я провела неделю в пустыне, жуя раскаленный песок. Я попыталась сглотнуть, но в горле что-то мешало. Инородное, жесткое, противное.

Я хотела открыть глаза, но веки налились свинцом.

— Она просыпается, — голос прозвучал как сквозь толщу воды. Знакомый. Хриплый.

— Давление в норме, ритм синусовый, — ответил другой голос, механический и женский.

Я сделала титаническое усилие и приоткрыла глаза. Мир был мутным, белым и слишком ярким. Я заморгала, пытаясь сфокусироваться.

Надо мной склонилось лицо. Щетина, темные круги под глазами, нахмуренные брови.