— От чего? — горько усмехнулась я. — От счастья? От любви? Ты не защищаешь меня, Егор. Ты просто боишься потерять контроль. Тебе удобно, когда я больная, слабая и зависимая. А сейчас, когда я пытаюсь встать на ноги... ты бьешь меня по коленям.

Я откинулась на подушку, чувствуя, как силы покидают меня.

— Уходи.

— Кира...

— Уходи! — крикнула я, и кардиомонитор рядом пискнул, предупреждая о скачке пульса. — Я не хочу тебя видеть. Иди к своему "послушному" другу. И передай ему, что бы валил куда подальше, видеть вас больше не могу.

Я услышала тяжелый вздох, шарканье ног и звук закрывающейся двери.

Я осталась одна. Со своим шрамом, с предложением, которое может изменить мою жизнь, и с разбитым сердцем, которое, как оказалось, болит гораздо сильнее, чем разрезанная грудная клетка.

Я стоял, прислонившись спиной к холодной стене коридора, и чувствовал себя так, словно меня только что пропустили через мясорубку. Без наркоза.

Дверь в палату была тонкой. Картонной. Я слышал каждое слово. Каждый всхлип, каждый крик, каждое обвинение, брошенное Кирой в лицо брату. И, черт возьми, она была права. В каждом слове. Егор превратился в параноика, в тюремщика, который любит так сильно, что готов задушить объект своей любви.

Но последнее…

«Иди к своему “послушному” другу. И передай ему, чтобы валил куда подальше, видеть вас больше не могу».

Это предназначалось мне. Прямое попадание.

Дверь распахнулась. Из палаты вывалился Егор. Красный, взъерошенный, дышащий как загнанный бык. Он увидел меня, замер на секунду. В его глазах была какая-то дикая смесь злости, обиды и… торжества?

— Слышал? — бросил он мне, поправляя куртку. — Она нас обоих послала.

— Слышал, — глухо отозвался я. — Ты идиот, Егор. Ты зачем на неё давишь? Она только с того света вернулась.

— Я давлю?! — он ткнул пальцем в сторону двери. — Я её от ошибок спасаю! А ты… ты просто стоишь и смотришь.

Он сплюнул на пол, прямо на стерильный линолеум.

— Пошли отсюда. Ей остыть надо. Истеричка.

Он двинулся к лифтам, уверенный, что я пойду следом. А я остался стоять.

Моя рука потянулась к ручке двери. Мне хотелось войти. Прямо сейчас. Наплевать на её крики, на её «валите». Просто войти, сгрести её в охапку, прижать к себе и сказать, что Егор несет чушь. Что я не с ним. Что я — за неё. Что тот поцелуй у родителей был настоящим, и мои чувства — настоящие.

Я уже почти коснулся холодного металла ручки.

Но тут в голове, как ядовитая змея, всплыл голос Егора. Тот самый разговор, который состоялся три дня назад, когда Киру только перевели из реанимации.

***

Дождь моросил мелкой, противной взвесью. Мы стояли под козырьком. Егор курил уже третью сигарету подряд, нервно стряхивая пепел.

— Она поправляется, — сказал я, глядя на мокрый асфальт. — Врачи говорят, динамика бешеная. Организм молодой, жить хочет.

— Вот именно, — Егор выпустил струю дыма и повернулся ко мне. — Молодой организм. Жить хочет.

Он посмотрел на меня своим тяжелым, пронизывающим взглядом.

— Ром, нам надо поговорить. Серьезно. Без обид.

— О чем?

— О тебе и о ней.

Я напрягся.

— Егор, мы это уже обсуждали. Я её не обижу.

— Да знаю я, что не обидишь! — он раздраженно махнул рукой. — Ты благородный, ты правильный. Ты рубаху на груди порвешь, но слово сдержишь. Проблема не в этом. Проблема в ней.

Он подошел ближе, понизив голос до доверительного шепота.

— Посмотри правде в глаза, брат. Ей девятнадцать лет. Девятнадцать! Она последние три года жила как в монастыре. Книжки, таблетки, четыре стены. Она жизни не видела. А сейчас… сейчас у неё внутри новый мотор. У неё нет одышки. Нет страха, что сердце остановится, если она побежит.

— И что? — я не понимал, к чему он клонит.

— А то, Рома! — Егор горько усмехнулся. — Она сейчас с цепи сорвется. Ей захочется всего и сразу. Клубы, танцы до утра, алкоголь, путешествия, безумства. Ей захочется наверстать всё, что она упустила. Ей захочется ошибаться, Ром. Влюбляться в подонков, бросать их, плакать, смеяться, делать глупости. Это нормально. Это молодость.

Он положил тяжелую руку мне на плечо.

— А ты? Тебе тридцать. Ты сказал уже нагулялся, что тебе нужна стабильность, семья, борщ по выходным и тихие вечера. Ты для неё сейчас — как якорь. Надежный, тяжелый, но якорь.

— Я не якорь, — огрызнулся, сбрасывая его руку. — Я могу дать ей всё, что она захочет.