— Чемодан собрал? — спросила она, не поднимая глаз от чашки с чаем.
— Ага. Вроде все взял. Капу, шорты, совесть, — пошутил, пытаясь разрядить обстановку.
— Совесть тебе там не пригодится, там акулы, — буркнула она. — Ты… это. Не забывай нас. Звездой станешь, зазнаешься небось.
Я подошел и щелкнул ее по носу.
— Не говори ерунды, мелкая. Я же не на Марс лечу. Буду звонить, писать. Привезу тебе магнит на холодильник и, может быть, жениха-американца, если будешь себя хорошо вести.
Она фыркнула, наконец улыбнувшись.
— Себе жениха найди. А мне рано.
На следующее утро мы стояли в Шереметьево. Я, Егор и Кира.
Объявили посадку.
— Ну, давай, брат, — Егор сжал меня в объятиях так, что хрустнули кости. — Порви их там. Покажи, что такое русская школа.
— Покажу, — похлопал его по спине. — Ты тут за залом следи. И за этой… — я кивнул на Киру. — Чтобы таблетки пила и шапку надевала.
— Я не ношу шапки.
Я повернулся к ней.
Она стояла в своей огромной толстовке, руки в карманах джинсов. Взгляд немного грустный, но без трагедии. Просто грусть от того, что привычный уклад жизни меняется. Друг семьи уезжает.
— Ну, бывай, мелкая. Не болей. Слушайся Егора. И книжки свои умные читай, может, поумнеешь к моему приезду.
— Сам поумней, а то так и останешься горой мышц.
Я шагнул к ней и легко, по-дружески обнял за плечи.
Она была маленькой, хрупкой, но теперь это не вызывало во мне священного трепета или страха что-то сломать. Просто сестра друга. Родной человечек.
— Скучать буду, — честно сказал я. — Без твоих подколов жизнь будет пресной.
— Я тебе в мессенджере писать буду, — пообещала она, уткнувшись носом мне в куртку. — Каждый день. Буду скидывать мемы про тупых качков.
— Договорились.
Я отстранился, взъерошил ей волосы, превращая прическу в гнездо.
— Эй! — возмутилась она, пытаясь пригладить вихры.
— Всё, мне пора.
Я подхватил спортивную сумку, еще раз махнул им рукой и уверенно зашагал к зоне таможенного контроля.
Впереди был год в Америке. Новые залы, новые бои, новая жизнь. Я улетал с легким сердцем. Я знал, что здесь, в Москве, у меня остается надежный тыл — лучший друг и его мелкая сестренка, которая обязательно будет ждать меня с победой.
Я прошел через турникет и не оглянулся.
Глава 4.
(Настоящее время. Три года спустя)
Кира.
— Кира, ты меня вообще слышишь? — голос Аркадия Борисовича, моего кардиолога, прозвучал как сквозь вату.
Он сидел за своим огромным столом, заваленным кардиограммами, и смотрел на меня поверх очков так, словно собирался объявить о конце света.
Я сидела на кушетке, болтая ногами в новых босоножках на шпильке. В свои девятнадцать я выглядела как модель с обложки глянца: идеальная укладка, легкий макияж, уверенный взгляд. Никто бы не подумал, что внутри этой красивой обертки тикает механизм, готовый взорваться в любую секунду.
— Слышу, Аркадий Борисович, — я улыбнулась ему самой лучезарной улыбкой. — Вы говорите, что мое сердце похоже на старый «Запорожец», который пытается ехать со скоростью «Феррари». И что мотор скоро закипит.
Врач тяжело вздохнул и снял очки.
— Я говорю, что консервативное лечение больше не работает. Фракция выброса падает. Клапан не держит. Мы тянули время три года, Кира, но резинка вот-вот лопнет.
Он сделал паузу, словно давая мне осознать тяжесть момента.
— Нужна операция. Протезирование клапана. И тянуть нельзя. Месяц, максимум два. Иначе…
— Иначе я просто выключусь, как перегоревшая лампочка? — закончила я за него.
— Иначе мы можем не успеть довезти тебя до реанимации.
В кабинете повисла тишина. Гулкая, пахнущая спиртом и страхом.
Но мне не было страшно.
Вместо ужаса я почувствовала… облегчение. Дикое, пьянящее облегчение.
Наконец-то.
Три года я жила как в аквариуме. «Кирочке нельзя бегать», «Кирочке нельзя волноваться», «Кирочке нельзя влюбляться». Я была красивой мебелью, которую переставляли с места на место, сдувая пылинки. Я устала быть хрустальной вазой. Я хотела быть живой.
— Отлично! — я спрыгнула с кушетки, поправляя юбку. — Когда режем? Завтра? Я готова хоть сейчас.
Аркадий Борисович поперхнулся воздухом.
— Кира, это открытая операция на сердце. Риски…