Они связаны. Навсегда. Кровью, генетикой, фактом рождения. Что бы Рома сейчас ни говорил, как бы он ни презирал Лику, она навсегда останется в его жизни. Она будет звонить ему по ночам, когда у малыша будут резаться зубы. Они будут вместе стоять на школьных линейках.

А кем в этой картине буду я? Злой мачехой? Истеричной бывшей? Третьей лишней, наблюдающей со стороны за чужим семейным альбомом?

— Господи… — хриплый, уродливый звук вырывается из моего горла.

Я обхватываю себя руками, впиваясь ногтями в собственные плечи так сильно, что на коже остаются красные полумесяцы. Меня начинает трясти. Крупной, больной дрожью, от которой клацают зубы.

Как же больно.

Мамочка, как же мне больно.

Я сворачиваюсь в комок на полу, утыкаясь лбом в собственные колени. И только тогда первая слеза прорывает плотину. За ней вторая.

Это не слезы облегчения. Это кислота, выжигающая глаза.

Я вспоминаю, как мы лежали на Мальдивах. Как он гладил меня по спине и шептал, что я его единственная. Как он клялся, что больше никогда меня не предаст. Как я, дура, смотрела на него и планировала наше будущее. Думала, какую собаку мы заведем. Гадала, где мы будем жить. Мечтала, как однажды, когда врачи разрешат, я смогу подарить ему сына или дочь.

А в это время семя его «случайной ошибки» уже приживалось в утробе Лики.

Вся наша любовь, вся эта выстраданная, вырванная у судьбы нежность оказалась испачкана. Залита грязью.

Ради чего я боролась за жизнь семь лет назад на операционном столе? Ради чего терпела адскую боль, восстанавливаясь после пересадки? Чтобы сейчас умирать вот так? От разрыва сердца?

Болит. Оно так болит, словно его прямо сейчас режут тупым ножом.

Я задыхаюсь от рыданий. Мой идеальный мир глянца, который я строила, чтобы защититься от него, рухнул. А мир любви, который предложил мне он, оказался заминирован.

Куда мне идти? Где мне спрятаться от этой агонии?

В тишине квартиры раздается звук домофона. Резкий, пронзительный.

Я не шевелюсь.

Домофон звонит снова и снова. Настойчиво. Безостановочно. Так может звонить только один человек, которому охрана внизу отказалась открывать шлагбаум без моего личного распоряжения.

Он приехал.

Он сейчас там, внизу.

Мой мозг услужливо рисует его лицо. Его потемневшие от отчаяния глаза. Его голос.

Нет. Нет. Нет.

Я больше не выдержу. Если я сейчас впущу его, если увижу его лицо, услышу его запах — я сломаюсь окончательно. Я прощу ему даже это. Соглашусь быть на вторых ролях, соглашусь терпеть Лику на периферии нашей жизни, соглашусь на любую унизительную роль, лишь бы он был рядом.

Потому что я больна им.

Но это убьет меня. Рано или поздно, эта ревность, эта грязь, этот чужой ребенок доконают меня. Я просто умру. Физически.

Звонок домофона стихает.

Вместо него оживает домашний телефон на столике. Охрана с первого этажа.

Я заставляю себя разлепить веки. Перед глазами всё плывет от слез. Опираясь дрожащей рукой о край дивана, я заставляю свое непослушное, тяжелое тело подняться.

Ноги почти не держат. Я шатаюсь, как пьяная, проходя эти несколько метров до трубки.

Беру её холодным, негнущимися пальцами.

— Да, — мой голос звучит мертвым, чужим эхом.

— Кира Александровна, простите за беспокойство, — голос начальника смены звучит напряженно. — Тут Роман Андреевич. Рвется к вам. Говорит, вы не берете трубку. Прикажете пропустить? Или вызвать наряд? Он ведет себя… агрессивно.

Я закрываю глаза. По бледной щеке катится последняя, ледяная слеза.

Внутри меня всё выгорело. Там больше не было ни девочки, влюбленной в друга брата, ни счастливой женщины с островов.

Там остался только пепел.

Ледяная броня, снятая мной добровольно, не просто вернулась на место. Она вросла в кожу, стала моим саркофагом. Саркофагом, в котором я похороню свою любовь, чтобы просто выжить.

— Кира Александровна? — переспрашивает охранник.

Я открываю глаза. Смотрю на свое отражение в темном стекле выключенного телевизора. Бледная, изломанная, пустая.

— Вызовите наряд.

Я кладу трубку на базу.

Разворачиваюсь и иду в спальню. Мне нужно собрать чемодан. Мне нужно уехать так далеко, чтобы даже воздух не напоминал мне о том, что где-то на этой земле существует Роман Романов.

Поднимаю телефон.

Пальцы почти не слушаются, они стали ледяными и деревянными. Экран мигает десятками пропущенных, но я смахиваю их все. Нахожу в телефонной книге один-единственный номер, который сейчас имеет значение.

Гудки идут мучительно долго.

— Кира? — голос Егора звучит встревоженно. На фоне слышен гул голосов, резкий лязг железа и ритмичные удары по матам. Он в клубе.