— Немного! Да я тебя убью, Медведьева! У нас контракт на миллионы! У нас концепция «ледяной люкс», а ты выглядишь как помятая жизнью тусовщица, которую только что вытащили из рехаба!

Я молчу, позволяя визажисту колдовать над моим лицом. Алиса права. Я вчера перебрала. Здорово перебрала. Я напилась так, что половину ночи помню урывками, а утром меня рвало в моем же мраморном туалете. Но это сработало: ночью мне не снился Рома. Зато сейчас, наяву, мне предстояло выйти в его октагон и позировать.

Слава богу, с утра его здесь не было. Нас встретил Ден — его партнер. Обаятельный, вежливый, абсолютно профессиональный парень. Он показал нам локации, обсудил свет с фотографом, предложил мне кофе. Я даже начала надеяться, что Романов вообще не соизволит явиться на эту съемку, сославшись на дела.

Дверь за моей спиной открывается без стука.

Воздух в гримерке мгновенно меняется. Становится плотным, наэлектризованным. У меня по спине бегут мурашки, а сердце пропускает удар, чтобы потом забиться с удвоенной скоростью. Мой организм узнает его до того, как я открываю глаза.

— Как процесс? — раздается его спокойный, глубокий голос.

Я распахиваю глаза и вижу его отражение в зеркале.

Рома.

В черных джинсах, темной футболке, обтягивающей широкую грудь. Он стоит, прислонившись плечом к косяку двери, и смотрит прямо на меня. Взгляд цепкий, тяжелый. Ни следа вчерашнего бешенства на улице. Просто скала.

— Пытаемся реанимировать твою главную звезду, Рома, — фыркает Алиса, скрещивая руки на груди. — Она вчера решила проверить свою печень на прочность.

Рома чуть приподнимает бровь, и его взгляд становится еще более насмешливым. Он делает шаг в гримерку.

— Бывает, — лениво тянет он. — Главное, чтобы в кадре не шатало.

Я стискиваю зубы, чтобы не огрызнуться. Визажист просит меня повернуть голову, и в этот момент мой взгляд цепляется за шею Ромы.

Там, чуть ниже линии челюсти, из-под ворота футболки выглядывает багрово-синеватый след.

Засос.

Свежий, яркий, абсолютно недвусмысленный.

Внутри меня словно обрывается трос лифта. Я лечу в ледяную пропасть. Перед глазами на долю секунды вспыхивает картина семилетней давности. Тот же клуб. Тот же Рома. И след от какой-то Кристины-Анжелы на его шее, который довел до драки его с Егором.

Вчера он целовал меня на улице так, словно хотел сожрать заживо. А ночью… ночью он, очевидно, нашел, кем заглушить этот голод. Пока я выла на полу в своем пентхаусе, он развлекался с какой-то девкой.

Жгучая, токсичная ревность смешивается с остаточным алкоголем в крови, превращаясь в чистый яд.

Ледяная броня захлопывается мгновенно. Боли нет. Есть только желание ударить в ответ так, чтобы проняло даже эту скалу.

— Всё, Юль, достаточно, — холодным тоном говорю я визажисту, отодвигая её руку с кистью. — Я готова.

Я встаю с кресла. Голова кружится, но я выпрямляю спину, расправляю плечи и медленным, грациозным шагом пантеры иду прямо к нему.

Рома не отодвигается. Он смотрит на мое приближение, чуть прищурившись.

Я подхожу к нему вплотную. Нарушаю личное пространство. Между нами остаются жалкие сантиметры. Я чувствую жар его тела, чувствую, как напрягаются его мышцы.

Чуть склоняю голову набок, разглядывая багровое пятно на его шее с демонстративной брезгливостью. Затем наклоняюсь еще ближе к его воротнику и демонстративно, шумно втягиваю носом воздух. Прямо как семь лет назад.

Отстраняюсь и кривлю губы в презрительной, ядовитой усмешке.

— Дешевка, — бросаю я, глядя ему прямо в глаза.

В гримерке повисает мертвая тишина. Я краем глаза вижу, как Алиса замирает, а визажистка перестает дышать.

Рома чуть сужает глаза. Его лицо остается непроницаемым, но на скулах начинают играть желваки.

— Что, прости? — его голос звучит обманчиво тихо, на грани слышимости.

— Я говорю, духи у твоей ночной подружки — дешевка, — сладко мурлычу я, делая шаг назад и окидывая его снисходительным взглядом. — А ты совсем не изменился, дядя Рома. Всё так же притягиваешь к себе дешевок. Стабильность — признак мастерства, да?

Я жду, что он вспылит. Жду, что он зарычит, выйдет из себя, оправдается или пошлет меня к черту. Мне нужна его злость, чтобы подпитать свою.

Но Рома не злится.

Он смотрит на меня долгим, препарирующим взглядом. Уголок его губ медленно, хищно ползет вверх. В его глазах вспыхивает тот самый темный, безжалостный огонь, который я видела только один раз — в ту единственную ночь перед моей операцией.

Он не собирается защищаться. Он переходит в наступление.