Дорога до столицы была недолгой, но каждый поворот тянулся. Чем ближе становились башни Кронхейма, тем тише делались дети. Тавиан сидел напротив меня и держал лист со своим именем под плащом. Сафри смотрела в пол, считая доски. Энвар шепотом считал куски хлеба в свертке, как сам учил меня у дороги: один для входа, один для коридора, один после звона. Брис время от времени дергал занавеску, проверяя, нет ли сзади серых плащей. Норель спала у Савины на коленях, потому что ночью почти не спала. Март и Рошен остались в боковой повозке с Маттисом, и я не знала, что тяжелее: видеть всех детей в одном месте или понимать, что кто-то из них даже сейчас слишком слаб, чтобы сидеть прямо.

У северных ворот Кронхейма нас ждали.

Не толпа, нет. Толпа собралась ближе к Лунному залу, где слухи были вкуснее. У ворот стояли стражники, писарь совета и двое хранителей в серых одеяниях. Один держал свиток, второй — тонкую цепь с печатью.

Сафри увидела цепь и зажала уши.

Я открыла дверцу повозки раньше, чем стражник успел сделать шаг.

— Цепь убрать.

Писарь моргнул. — Это знак допуска к залу.

— Для кого?

— Для сопровождаемых свидетелей.

— Дети не войдут в зал с цепью перед лицом.

Хранитель с цепью поджал губы. — Госпожа Риальт, вы не в положении ставить условия у ворот Волчьего Венца.

Сайран спешился. Он подошел не быстро, но все равно оба хранителя выпрямились так, будто им под спины вставили стальные прутья.

— Цепь убрать, — сказал он.

— Ваше величество, порядок допуска...

— Меняется. Сейчас.

Хранитель хотел ответить, но посмотрел на Сайрана и передумал. Цепь исчезла в рукаве. Сафри опустила руки, но не сразу.

Писарь кашлянул. — Совет просил всех найденных волчат пройти через главный вход для подтверждения явки.

— Младшие дети идут в боковую комнату, — ответил Сайран. — Тавиан Морвент, Брис, Сафри и Энвар войдут в зал, если сами подтвердят готовность. Никого не называют номером. Никого не трогают. Серебряные предметы не подносятся ближе чем на пять шагов к детям с ожогами. Это уже записано и скреплено моей печатью.

— Совет может счесть такие ограничения давлением на заседание.

— Совет может начать с вопроса, почему ему нужны ограничения, чтобы не пугать детей.

Писарь опустил глаза.

Я шла за детьми в Лунный зал и почти физически чувствовала, как прошлое поднимается из камня.

Те же коридоры. Те же высокие окна. Те же гобелены с волчьими охотами, где всегда побеждали сильные и никто не рисовал тех, кто прятался под корнями. Те же слуги у стен, только теперь они смотрели не на серебряное платье будущей королевы, а на женщину в темном дорожном платье, с пекарским передником под плащом и ожогами на пальцах. Я не стала снимать передник. Савина сказала, что это глупо. Я ответила, что в Лунном зале меня уже видели украшенной. Теперь пусть увидят, какой я пришла после их украшений.

Перед дверями Лунного зала Тавиан остановился.

Я не потянула его за руку. Просто остановилась рядом.

— Хочешь в боковую комнату?

Он покачал головой.

— Там он меня отверг? — спросил он тихо.

Сначала я решила, что он говорит о себе. Потом поняла: о Сайране и обо мне.

— Да.

Тавиан посмотрел на большие двери.

— Тогда я скажу там, что я живой.

Брис, стоявший сбоку, буркнул: — Только не начинай красиво. Просто говори, а если они будут шипеть, я им скажу.

— Ты сам не начинай, — сказала Сафри.

— Я вообще молчу.

— Ты никогда не молчишь.

— Сейчас молчу.

Она посмотрела на него так, что даже у Энвара дрогнул уголок рта.

Двери открылись.

В Лунном зале было не так тепло, как в прологе. Или я теперь иначе чувствовала тепло. Синие камины горели вдоль стен, двор стоял полукругом, советники заняли свои места у нижних ступеней трона. На возвышении не сидел никто. Сайран не поднялся на трон. Он вошел вместе с нами и остался на ступень ниже, там, где его могли видеть все, но где он не прятался за высотой.

Астор Гравейн стоял справа от пустого трона. Серое одеяние, сухие руки, лицо человека, который пришел не оправдываться, а приводить мир в нужный порядок. Ирмелла Севент стояла чуть ниже, среди женщин попечительства. На ней было темно-синее платье, волосы убраны гладко, перчатки белые, без единого пятна. Она посмотрела на детей с такой осторожной печалью, что я почти услышала будущую речь: бедные, запуганные, введенные в заблуждение, нуждающиеся в настоящей заботе.

У стены стояли Ровен, Маттис и Савина. Младших детей сразу увели не слуги, а Маттис и Савина в боковую комнату, как было условлено. Норель не хотела отпускать миску, и Савина позволила взять ее с собой. Пусть совет потом обсуждает, насколько законно трехлетнему ребенку держать собственную посуду.

В зале шептались.

Я услышала «Риальт», «истинная», «дети», «Серебряная башня», «воздействие очага». Слова летали над головами, как мелкие ножи. Раньше я пыталась бы не замечать. Теперь замечала каждое. Не чтобы бояться. Чтобы знать, откуда бьют.

Астор ударил посохом о камень.

Когда-то с этого звука началось мое отвержение.

Теперь я не вздрогнула.