Сайран стоял у печи, не слишком близко к детям и не у двери. Он выбрал место сам — такое, откуда его было видно, но где он не перегораживал проход. За последние дни это стало почти привычным: он учился располагать свое тело в комнате так, чтобы оно не становилось угрозой. В Лунном зале такая осторожность могла показаться слабостью. В моей пекарне это было одной из немногих форм силы, которая не вредила.

— Я не позволю вызывать малышей в зал, — сказал он.

Брис, сидевший на ящике у кладовой, хмыкнул. Синяк под его глазом стал темнее, запястья были перевязаны, губа снова лопнула, потому что он упрямо ел корку, а не мягкую середину. — Они спросят у тебя разрешения? Старый сухарь выглядит как человек, который сначала делает, а потом говорит, что так и было в законе.

— Поэтому порядок будет установлен до входа в зал, — ответил Сайран. Он не огрызнулся, не приказал мальчику следить за языком. Просто ответил. — Трое младших останутся в боковой комнате при Лунном зале. С ними будут Савина, Маттис и двое моих людей без оружия внутри комнаты. Дверь останется открытой в коридор, но не в зал. Если совет потребует осмотра, он будет проходить там, при Савине и Эвентине. Без толпы.

— Я пойду в зал, — сказал Тавиан.

Он стоял у стола, где лежал лист с его именем. Накануне он сам написал «Тавиан Морвент» и положил рядом с повесткой Астора. Буквы вышли неровными, но он отказывался переписывать. «Это моя рука», — сказал он, когда я предложила помочь. И был прав.

— Ты пойдешь только если утром все еще захочешь, — сказала я. — Не потому, что решил ночью, когда страшно.

— Утром я тоже захочу.

— Тогда утром скажешь еще раз.

Он не спорил. Ему нужно было не разрешение, а уверенность, что его выбор не заберут до рассвета.

Сафри сидела у печи рядом с Норель. Она не хотела идти в зал. Это было видно по тому, как она прятала руки в рукава каждый раз, когда кто-то произносил слово «суд». Но когда мы спросили прямо, она сказала: — Я пойду, если Брис пойдет.

Брис сразу повернулся к ней: — Ты не пойдешь из-за меня.

— А ты не пойдешь один, — тихо ответила она.

В обычной комнате это прозвучало бы как детская упрямость. В нашей — как способ держаться. Брис сжал челюсть, отвернулся и буркнул, что никто его не спрашивал. Но после этого долго не трогал нож.

Энвар, после вынутого шипа, слышал меньше чужой боли, но больше собственной усталости. Он не хотел говорить перед залом и честно сказал об этом. Сайран кивнул и записал: «Энвар может подтвердить сведения письменно при Савине, если не выдержит зала». Это формулировка была тяжелая, канцелярская, но нужная. У страха тоже должны быть условия, чтобы взрослые не сделали вид, будто он отменяет правду.

Перед дорогой я испекла хлеб.

Савина сказала, что это лишнее, потом сама принесла воду и молча поставила рядом с миской. Маттис пришел до рассвета, как обещал, с мешком сухих дров и старым дорожным плащом для Бриса. Женщина в зеленом платке, та самая соседка, принесла корзину вареной картошки и два куска сыра. На предупреждающую ленту у колодца она даже не посмотрела. Просто поставила корзину у порога и сказала: — Для дороги. Посуду вернешь, когда короли закончат мешать хлебу.

— Ты понимаешь, что попечительство запретило передачу вещей из дома и в дом? — спросила я.

Она поправила платок. — Я не умею читать их глупости с такого расстояния. У меня глаза слабые.

Савина впервые за утро улыбнулась.

Мы закрыли пекарню после первой выпечки. Не забили, не запечатали, не спрятали. Просто закрыли ставни, проверили печь, оставили воду и хлеб на столе. Дом пустел неохотно. Я чувствовала это не магией, а телом: слишком много детских вещей уже лежало на своих местах. Миска Норель под лавкой. Деревянный волчонок на прилавке. Щепки Бриса у кладовой. Лист с именами Аларисы и Рианды в верхнем ящике. Бумага Тавиана рядом. Мы не уносили дом с собой, но брали его правила: без ключей, без номера вместо имени, без руки на ребенке без разрешения, без приказа там, где нужен вопрос.

В Кронхейм ехали не как обвиняемые, которых везут под стражей. На этом настоял Сайран. Две простые крытые повозки, без гербов на стенках. Первая — для детей и Савины. Вторая — для вещей, документов и тех, кто менялся местами, когда детям становилось тесно от чужого дыхания. Сайран ехал верхом снаружи, не рядом с окном, чтобы не давить присутствием. Ровен и еще трое его людей держались по краям, без знамен. Маттис сел у задней створки первой повозки, чтобы Норель видела знакомое лицо, когда проснется. Брис долго делал вид, что хочет идти пешком, потом Март ухватился за край его плаща, и мальчик остался в повозке, насупленный и очень нужный.