Я намазала ожог так аккуратно, как могла. Тавиан держался, но к концу по его щекам все же пошли слезы. Без звука. Он даже не вытирал их, будто не замечал.

— Больше не трогаю, — сказала я, закрывая банку.

Он лег лицом к стене.

Я накрыла его вторым старым мешком и села рядом на пол.

Печь оставалась холодной.

Я до этого отложила растопку. Не потому что забыла. Я боялась. Глупо бояться печи после королевского суда, погони и холодного серебра, но именно ее я боялась сейчас сильнее всего.

Потому что если огонь не возьмется, у нас не будет даже этого дома.

Я подошла к черной печи.

Провела рукой по камню. Трещина шла от края устья к нижнему ряду. Ее нужно будет замазать глиной и золой, но сейчас она не мешала растопить. Тяга была. Дымоход не забит: я проверила свечой, пламя отклонялось внутрь.

Значит, Ромм говорил правду только частично. Печь была исправна.

Огонь в ней гас по другой причине.

Я сложила сухие щепки, сверху положила тонкую лучину, потом маленькое полено. Все правильно. Все так, как учила мать, пока еще была жива и я доставала ей только до локтя.

«Огонь не любит суеты, Эва. Если хочешь, чтобы он жил, оставь ему воздух».

Я оставила воздух.

Высекла искру.

Лучина занялась. Пламя лизнуло щепки, стало выше. Я подождала, пока оно укрепится, и только потом прикрыла заслонку.

Несколько минут все было хорошо.

Потом пламя начало садиться.

Не от сырости. Не от плохой тяги. Оно словно уставало. Щепки краснели и темнели, не отдавая жара. Маленькое полено обуглилось по краю и перестало гореть.

Я сжала губы.

— Нет.

Слово прозвучало глухо.

Печь не ответила.

Я открыла заслонку шире, поправила щепки кочергой, подложила сухую лучину. Огонь вспыхнул на мгновение и снова осел.

За спиной тихо зашуршал Тавиан.

Я обернулась.

Он не спал. Лежал на боку и смотрел на печь из-под края мешка.

— Все хорошо, — сказала я.

Это было неправдой. И мы оба это поняли.

Я сняла с шеи последнюю тонкую цепочку — не серебряную, простую стальную, с маленьким ключом от дорожного сундучка, которого у меня больше не было. Положила ее на прилавок, чтобы ничто металлическое не касалось кожи. Потом закатала рукава.

Ладони все еще были красными после ночи. Я поднесла их к устью печи, но не стала ничего шептать. В сторожке слова пришли сами, потому что там нужно было закрыть дверь. Здесь нужно было другое.

Не заставить.

Попросить дом вспомнить, зачем он стоит.

Я посмотрела на пыльные полки, на старый прилавок, на мешок с крошками, под которым спал ребенок. На шарф, развешанный у стены. На следы маленьких грязных ботинок возле двери.

— Я не знаю, кто тебя оставил, — сказала я печи тихо. — И не знаю, почему твой огонь гаснет. Но сегодня здесь спит ребенок. Ему нельзя мерзнуть.

Пламя едва шевельнулось.

Я придвинула к устью ладони.

— Я не прошу для себя. Только до утра.

Сначала ничего не изменилось.

Потом Тавиан за моей спиной выдохнул. Глубже, чем раньше. Не проснулся, не заговорил. Просто тело, наконец добравшееся до края сна, перестало держать оборону.

В тот же миг под золой что-то щелкнуло.

Тонко.

Почти незаметно.

Огонь поднялся из красной полосы так, будто кто-то осторожно расправил его изнутри. Сначала маленький язык. Потом второй. Потом пламя охватило щепки ровно и спокойно. Камень у моих ладоней начал теплеть.

Я не двигалась.

Боялась спугнуть.

Печь разгоралась без шума. Не ярко, не празднично, не как чудо для чужих глаз. Просто становилась живой.

На лежанке Тавиан уснул.

По-настоящему.

Рука у горла медленно разжалась. Пальцы опустились на край мешка. Лицо осталось бледным, усталым, но впервые за все время он не выглядел готовым бежать.

Я села на пол рядом с печью.

Тепло коснулось мокрого края моего платья, коленей, рук. В нем не было обещания, что дальше станет легко. Только факт: эту ночь мы переживем.

За окном Снеговой Брод шумел чужими голосами, телегами, собаками, слухами. Где-то далеко стоял Кронхейм, и в Лунном зале, наверное, уже решили, что изгнанная Риальт исчезла с дороги.

Я смотрела на огонь и понимала: они ошиблись.

Я не исчезла.

Я нашла дверь.

И за этой дверью впервые за ночь было тепло.

Глава 3. Первый хлеб

Ключ лежал на камне перед печью и не таял в тепле.

Я смотрела на него дольше, чем следовало. Маленький, тонкий, серебряный, с узкой бородкой и круглым ушком, будто его делали не для взрослой двери, а для шкатулки, ящика или детского замка.

От него тянуло холодом.

Не обычным. Обычный холод уходит, если поднести вещь к огню. Этот будто сам ел тепло вокруг себя. Пламя в печи не гасло, но стало ниже, осторожнее. Даже дом, казалось, не хотел дышать рядом с находкой.