Но еще кольнуло: дети уже учились держаться не только за меня. Значит, дом действительно становился домом, а не просто моей попыткой спасти всех одной парой рук.

Брис первым увидел нас.

— Живые, — сказал он.

— Разочарован? — спросила Савина.

— Устал хлеб считать.

— Вот видишь, жизнь хуже смерти.

Я вошла в пекарню и сразу поняла: что-то не так.

Не с детьми.

С бумагой.

Ящик прилавка, где лежала запись о смерти Тавиана, был закрыт.

Полностью.

Без щели.

Тавиан стоял рядом с монетами, слишком ровный.

— Кто закрыл ящик? — спросила я.

Он поднял глаза.

— Я.

— Почему?

— Приходил писарь.

Сайран остановился у порога.

— Какой писарь?

Маттис ответил:

— Из ратуши. Сказал, что пришел записать количество хлеба для городской пошлины. Я его в дом не пустил. Он говорил через дверь.

— А ящик? — спросила я.

Тавиан смотрел на меня.

— Он сказал, что мертвые бумаги нужно держать закрытыми.

В комнате стало тихо.

Сафри выронила ткань.

Брис медленно повернулся к двери, как будто писарь все еще стоял там.

Сайран произнес:

— Ровен.

Снаружи тут же ответили:

— Ваше величество?

— Найти городского писаря. Сейчас.

— Да.

Тавиан достал из-за пояса сложенный лист.

— Он еще оставил это.

Я взяла бумагу.

На ней не было печати. Только одна строка, написанная мелким ровным почерком:

«К суду приведите всех найденных волчат, иначе пекарню признают логовом похитительницы».

Глава 14. Мальчик, который вернулся за ключами

Записка лежала у меня на ладони, и от нее было холоднее, чем от серебряного ключа.

Не магией. Смыслом.

«К суду приведите всех найденных волчат, иначе пекарню признают логовом похитительницы».

Слова были написаны ровно, без нажима, без клякс. Рука писала спокойно. Тот, кто оставил записку, не спешил и не боялся, что его поймают у нашей двери. Или хотел, чтобы мы думали именно так.

Сайран прочел строку один раз.

Потом второй.

Его лицо не изменилось, но я уже научилась видеть разницу между королевским спокойствием и тем состоянием, когда человек сдерживает ярость только потому, что рядом дети.

— Ровен, — сказал он, не оборачиваясь.

Дверь была открыта на узкую щель. Снаружи сразу ответили:

— Ваше величество?

— Настоящего городского писаря ко мне. Если он в ратуше — привести. Если его нет — найти, где он был последний час. Без шума на улице.

— Будет исполнено.

Шаги удалились.

Маттис стоял у прилавка, держа в руке монету, которую не успел положить в ящик. Покупатели разошлись, как только поняли, что у пекарни снова дело с короной. На Хлебной улице хватало любопытства, но у людей был опыт: когда королевские люди начинают искать виноватых, лучше не стоять слишком близко.

Брис смотрел на записку так, будто хотел сжечь ее взглядом.

— Они хотят нас всех в один зал, — сказал он.

Не вопрос.

Савина забрала у меня записку и понюхала бумагу. Потом провела пальцем по краю.

— Дешевые чернила. Городская бумага. Писал не придворный. Или придворный хотел выглядеть местным.

— Печати нет, — сказал Маттис.

— Потому и опасно, — ответила я. — С печатью это был бы приказ. Без печати — предупреждение. Его можно отрицать, если не сработает.

Сайран посмотрел на Тавиана.

Мальчик стоял у ящика, где лежала его бумага о смерти. После слов неизвестного писаря он сам закрыл ящик до конца, хотя еще утром просил оставить щель. Теперь он держал пальцы на крышке, будто боялся, что если отпустит, бумага внутри снова решит за него.

— Никто не поведет детей на суд без их согласия, — сказал Сайран.

Брис фыркнул.

— Королевское «никто»? Или настоящее?

Сайран повернулся к нему.

— Мое слово.

— Твое слово уже один раз закрыло дверь перед ней.

Он кивнул на меня.

В пекарне стало тихо.

Я не остановила Бриса.

Не потому, что мне хотелось, чтобы он ранил Сайрана. Потому что это был честный вопрос, только сказанный ножом.

Сайран не ответил сразу.

— Да, — произнес он наконец. — Поэтому одного моего слова мало.

Брис нахмурился, будто такой ответ испортил ему подготовленную злость.

— Тогда что?

— Письменный приказ с моей личной печатью: дети из «Теплого порога» не могут быть выведены из дома силой, допрошены без травницы и хозяйки дома, предъявлены суду без их согласия и состояния, подтвержденного лекарем. Ровен доставит копии в ратушу, надзор и к моим людям.

— Бумагу можно сжечь, — сказал Брис.

— Можно. Поэтому копий будет несколько. И одну повесим на вашу доску правил.

Он сказал «вашу».

Не «мою». Не «королевскую». Не «эту».

Сафри услышала это и подняла глаза.