Она говорила не только об Аларисе. О собственном сыне тоже. Об Ольмире, чей шарф мог лежать в сторожке. О письмах о горячке, пепле, которого не вернули, и телах, которые никто не видел.

Сайран повернулся к ней.

— Я открою архивы по детям за последние десять лет.

— Ты откроешь их кому? Себе? Совету? Тем, кто эти архивы писал?

— Всем родам.

Савина скептически прищурилась.

— Громкое слово.

— Публично. С именами. С правом семей требовать тела, пепел, записи, свидетелей. Если ребенок жив, его не смогут оставить номером в закрытом отделении.

— А если половина совета скажет, что ты сошел с ума от истинной связи?

Он посмотрел на меня.

— Тогда им придется сказать это при детях, которых они называли мертвыми.

— Детей нельзя тащить щитом перед королем, — сказала я.

Сайран сразу повернулся ко мне.

— Я не это имел в виду.

— Но так это прозвучит в суде, если ты не будешь осторожен.

Он остановился.

Хорошо. Пусть останавливается на словах сейчас, пока не остановил кого-то чужой страх.

— Тогда как? — спросил он.

Вопрос опять был хороший. Не удобный. Не слабый. Нужный.

Я посмотрела на Тавиана, потом на Сафри, на Бриса, на Энвара, на Норель под лавкой, на Марта у печи и Рошена на лежанке. Каждый из них мог стать «свидетельством». Именно это делали взрослые: брали живого ребенка, ставили перед собой и говорили, что теперь он доказывает нужную правду. Наша правда была другой, но опасность оставалась той же.

— Дети не идут в суд как доказательства, — сказала я. — Они могут говорить только если сами хотят, понимают, куда идут, знают, кто будет рядом, и могут выйти в любой момент. Никого не вызывают по номеру. Никого не спрашивают при толпе о тихой комнате, ошейнике, шипе или башне. Если совет хочет услышать ребенка, сначала он услышит взрослых, которые подписывали бумаги.

Сайран слушал внимательно.

— А если без детей совет скажет, что бумаги поддельные?

— У нас есть связка ключей, печать Севент, восковая основа Астора, списки поставок, бирки, оттиски из сторожки, следы на телах детей, свидетельство Савины, Маттиса, Ровена, твое свидетельство о Серебряной башне. Этого достаточно, чтобы начать. Детские голоса не должны быть первой стеной, в которую ударят.

Савина впервые за долгое время посмотрела на меня без колкости.

— Правильно.

Брис, который сидел в кладовой с перевязанными запястьями, хмуро сказал:

— А если я хочу сказать?

Я повернулась к нему.

— Тогда скажешь. Но не потому, что мы тебя выставили.

— Я сам выйду.

— Если решишь — да.

— А если они назовут меня Б-12?

Сайран ответил раньше меня:

— Я остановлю заседание.

Брис посмотрел на него.

— Прямо там?

— Да.

— А если старый сухарь скажет, что так в бумаге?

— Тогда я скажу, что бумага лжет.

Брис долго смотрел на него. Потом сказал:

— Посмотрим.

В его устах это было почти доверием.

День тянулся медленно и вязко, как тесто, в которое добавили слишком мало воды. Рошен проснулся ближе к вечеру и сразу попытался спрятаться под лежанку, но не смог встать. Савина не бросилась к нему, только поставила на пол миску с теплой водой и сказала, что если он собирается бежать, пусть сначала выпьет, иначе упадет у двери и ей придется тащить его обратно, а спина у нее не казенная. Рошен смотрел на нее минуту, потом взял миску. Март, увидев, что старший пьет, наконец перестал держать хлеб как последнюю вещь в мире и отломил кусок для Норель. Она взяла и тут же спрятала в свою миску.

Сайран почти весь вечер писал. Не в пекарне, а на крыльце дома напротив, чтобы дети не видели постоянно его бумаги. Но каждую страницу он приносил мне или Савине читать перед тем, как ставить печать. В распоряжениях были не красивые фразы, а конкретные действия: личная охрана вокруг «Теплого порога» без права входа; запрет надзору приближаться к дому без королевского свидетеля; приказ задержать Мирдана Лойса для допроса; запрос в Кронхейм на все документы о северном Лунном доме, включая закрытые списки; отдельное распоряжение о розыске женщины с кухни Серебряной башни и запрет трогать ее семью, если она есть.

— У нее может не быть семьи, — сказала Савина, читая последнюю строку.

— Тогда эта строка никому не навредит, — ответил Сайран.

— Уже лучше думаешь.

— Не говори так удивленно.

— Буду говорить, как заслужишь.

Я переписывала отрывки архивного листа на чистую бумагу, потому что оригинал мог быть испорчен, украден или объявлен поддельным. Рядом со мной сидел Тавиан. Он не просил читать все. Только попросил написать отдельно два имени: Алариса Морвент и Рианда Риальт. Я написала крупно, на маленьком листке. Он смотрел на них долго, потом подвинул лист ко мне.

— Они знали друг друга?

— Похоже, да.

— Значит, мы тоже можем?

Я не сразу поняла.

— Мы?

Он ткнул пальцем сначала в имя Аларисы, потом в имя Рианды.

— Их дети.