Голос был тихий, но не плаксивый. Она не просила милостыню. Она покупала. И это, вероятно, было последним, за что она могла держаться.

Я взяла с прилавка небольшой кусок, завернула в чистую ткань и протянула ей.

Она не взяла, пока я не забрала медяк.

Правило обмена было для нее важно. Бесплатное могло оказаться ловушкой.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Девочка прижала хлеб к груди.

— Сафри.

Тавиан за прилавком едва слышно втянул воздух.

Он знал ее.

Я не посмотрела в его сторону. Если Сафри увидит, что я что-то поняла, может сбежать.

— Я Эвентина. Хочешь погреться?

Сафри покачала головой.

Но не ушла.

Ее взгляд скользнул через мое плечо к печи. Там было тепло, пахло хлебом и похлебкой. Маленькое тело сделало выбор раньше, чем страх разрешил ей двигаться: она подалась вперед на полшага.

Потом с улицы донесся звон.

Где-то далеко у возчика брякнули ключи или упряжь. Обычный городской звук.

Сафри побелела.

Хлеб выпал из ее рук в снег.

Она бросилась не прочь от дома, а внутрь, мимо меня, как зверек в единственную щель. Проскочила к прилавку, увидела Тавиана, замерла.

Тавиан тоже замер.

Два ребенка смотрели друг на друга так, будто встретились не в пекарне, а на дне одного и того же кошмара.

— Сафри, — хрипло сказал он.

Она всхлипнула.

Не громко. Словно звук сам вырвался.

Я закрыла дверь.

Сафри тут же дернулась к окну, проверяя, не заперла ли я ее. Я отступила от двери и подняла руки.

— Дверь открыта. Можешь уйти, когда захочешь.

Она не поверила.

Правильно сделала. Слова взрослых ничего не стоят без проверки.

Я повернула засов так, чтобы он не вошел в паз, и показала ей.

— Видишь? Не закрыто.

Сафри смотрела на засов, пока не убедилась. Потом медленно опустилась под прилавок рядом с Тавианом. Он подвинул к ней свой спрятанный хлеб.

Не весь.

Половину.

Она взяла, не поблагодарив. Отломила кусок и начала есть мелкими быстрыми укусами.

Я подняла с крыльца хлеб, который она уронила, стряхнула снег и положила на край прилавка. Потом поставила рядом чашку теплой воды.

— Это тоже твое.

Сафри перестала жевать.

— Мое?

— Ты заплатила.

Она посмотрела на пустую ладонь, где раньше был медяк. Потом на хлеб.

— Я могу... потом забрать?

— Можешь.

Тавиан тихо придвинул к ней деревянного волчонка. Сафри положила на него пальцы и сразу убрала, будто предмет мог исчезнуть, если взять слишком явно.

Я не спрашивала, откуда она пришла. Не спрашивала, кто ее привел к моей двери. Не спрашивала про Лунный дом. Вопросы должны приходить после еды, тепла и хотя бы одной ночи без погони.

Пока дети сидели под прилавком, я налила себе воды и стала убирать муку со стола.

Сафри следила за каждым моим движением.

Особенно за руками.

Когда я взяла связку старых пекарских бирок, найденных в ящике, она резко втянула голову в плечи. Бирки были деревянные, на них когда-то писали заказы. Ничего страшного. Но среди них лежал кусок плотной бумаги, который я утром вытащила из-под прилавка и еще не успела рассмотреть.

Я развернула его.

Старая накладная на поставку муки. Чернила выцвели, половина строк расплылась. Внизу стояла печать прежнего владельца пекарни.

А рядом, в углу, более свежий оттиск.

Волчий знак королевского надзора.

Не полный герб Сайрана. Меньшая печать. Такими отмечали проверенные поставки для учреждений при короне.

Сафри увидела ее раньше, чем я успела убрать бумагу.

Чашка выпала у нее из рук.

Вода разлилась по полу.

Девочка забилась глубже под прилавок, так быстро и тихо, что я не сразу поняла, куда она делась. Тавиан попытался заслонить ее собой, хотя сам дрожал.

— Сафри, — сказала я осторожно. — Это старая бумага. Здесь никто не...

Она зажала уши ладонями.

И прошептала из темноты под прилавком:

— Они забирают ночью.

Глава 4. Дети, которых не ищут

Сафри сидела под прилавком до темноты.

Не плакала. Не звала никого. Не просила открыть дверь и не пыталась снова выбежать на улицу. Она просто забилась в самый дальний угол, где от пола тянуло холодом, и держала перед собой деревянного волчонка, как маленький щит.

Тавиан устроился рядом, но не слишком близко. Между ними лежала половина его хлеба. Он не предлагал ее второй раз, не подталкивал, не говорил. Просто оставил на расстоянии, с которого Сафри могла взять сама.

Я убрала бумагу с королевской печатью в ящик.

Не спрятала тайком. Нарочно сделала это медленно, так, чтобы оба ребенка видели: бумага ушла, никто не будет тыкать ею им в лицо, никто не начнет требовать ответы.

— Ее больше нет на столе, — сказала я.

Сафри не ответила.

Я поставила на край прилавка чашку теплой воды и маленькую миску похлебки. Ложку положила рядом, ручкой к ней. Потом отошла к печи.